Он усмехнулся... немного устало, будто сам устал от этой бесконечной игры в сближение и отступление.

— Когда всё закончится… ты вернёшься на родину? Или в Вильнюс? — спросил он.

Слова прозвучали так буднично, что на мгновение Алине показалось, будто она ослышалась.

Она опешила. Не ожидала подобного вопроса. И уж тем более не ожидала от него услышать эти слова — «когда всё закончится». В них не было угрозы, не было обещания, не было даже намёка на развязку. Просто констатация, будто он заранее принимал, что этому когда-нибудь придёт конец. Её взгляд застыл на его серых, свинцовых глазах. Она искала в них подвох, ловила малейший намёк на насмешку, на расчёт, но не увидела ничего, кроме прямоты... тяжёлой, неудобной, но, кажется, настоящей.

Кашлянув, она резко кивнула, будто пыталась вытолкнуть из горла застрявший ком.

— Когда всё закончится? — повторила в желании удостовериться, что ей не послышалось.

Швед снова кивнул. Без слов, будто этого кивка должно было хватить.

— Закончится что? — спросила Аля, сдерживая голосовые связки, чтобы голос не зазвенел. — Ты насытишься? Доломаешь меня окончательно? Устанешь от меня?

Но она не посмела произнести вслух: «Избавишься от меня». Это слово было слишком тяжёлым, слишком горьким... оно бы просто раздавило её, если бы слетело с языка.

Ивар снова откинулся на спинку дивана. И, взяв стакан, сделал пару глотков — медленно, будто растягивал время, давая себе шанс подобрать правильные слова. Потом ответил:

— Всё не так просто.

Алина хмыкнула:

— Настоящий мужской ответ, — бросила с кривой усмешкой. — Слишком предсказуемо: сказать, что всё сложно, и ничего не объяснять.

Ивар отвёл взгляд. Он не хотел, чтобы она видела, как ему тяжело подбирать слова.

— Ты под ударом, Алина, — сказал он тихо, но твёрдо. — Отчасти из-за меня. Отчасти из-за своего отца.

Она вскинула брови. Внутри всё сжалось, а потом взорвалось, выплеснувшись наружу едким, обжигающим словом:

— Не приплетай сюда моего отца! Слышишь?! Мы это уже проходили! Из-за тебя я не смогла быть рядом с ним, когда он умирал! Я даже на похороны не могла приехать! Всё из-за тебя, Стеклов! Так что не смей!

Она резко, почти яростно ткнула пальцем в его грудь,, словно хотела пробить эту броню, за которой он прятался.

Ивар сглотнул раздражение. Его раздражал этот замкнутый круг, из которого не было выхода.

— Заметь, — произнёс он ровно, без нажима, но так, что каждое слово вызывало озноб, — это был твой выбор.

— Мой выбор?! — переспросила Алина. — Ты называешь это выбором?

Он не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто смотрел на неё... в его взгляде не было ни торжества, ни сожаления. Но было тяжёлое понимание того, что он действительно загнал её в угол. И теперь этот угол стал их общей клеткой.

Она посмотрела на него... долго, пристально, будто пыталась разглядеть в нём того человека, который когда-то заставил её сделать этот роковой выбор.

Столько времени прошло с того рокового утра...

Алина опустила взгляд на свои руки: пальцы всё ещё подрагивали. Потом снова подняла глаза на Ивара.

В комнате повисла тишина.

Алина закипала... изнутри поднималась горячая, едкая волна, и она уже не могла её сдерживать. Воспоминания обрушились на неё с новой силой, словно кто-то распахнул дверь в тёмную комнату, которую она годами пыталась замуровать. Ударной волной сносило последние спокойные пару лет, унося её в прошлое, где жизнь столкнула её лицом к лицу с Иваром. И с тех пор всё пошло наперекосяк.

Она зажмурилась, пытаясь прогнать ужасные картинки, но они только становились чётче, будто кто-то выкрутил резкость до предела: Сергей, лишённый на её глазах уха, а затем и пальца. Стараниями Ивара он буквально сгнил в той пристройке на заднем дворе — в сыром, тёмном помещении, где пахло кровью и плесенью, и где тишина была страшнее любого крика. Она помнит всё, каждую деталь, от которой до сих пор волосы шевелятся на затылке: как дрожали её собственные руки, как она пыталась отвернуться, но не могла... будто её пригвоздили к месту.

Она помнит Федотова, и уверена, что если бы не Ивар, она бы не стала ему врагом. Не оказалась бы втянута в эту паутину, где каждый узел затягивался туже, стоило только пошевелиться. Она помнит всё, и проклинает тот день, когда встретила Ивара. Проклинает, но в глубине души знает: если отмотать время назад, она всё равно сделает тот же шаг. Потому что выбора не было. Был только путь, по которому её вели, и она шла, спотыкаясь, но шла.

Тяжело вздохнув, будто этот вздох мог вытолкнуть из груди часть тяжести, Алина спросила, глядя куда-то мимо него, в угол комнаты:

— Как тебе удалось выйти? Ты ведь и половины срока не отсидел?

Он кивнул. Усмехнулся, но без гордости и без хвастовства. Понимая, что это не повод для гордости, а просто факт... неприятный и неизбежный.

— Ты знаешь ответ, — сказал ровно.

Она хмыкнула:

— Такие, как ты, затыкают людям рты деньгами, — бросила небрежно. Эти слова прозвучали как приговор, вынесенный не только ему, а всему этому миру, где всё решалось не законом, а кошельком.

Швед снова кивнул... не споря, не отрицая, а просто принимая это как данность.

— Твой отец тоже не брезговал этим методом, — спокойно заметил он. — И почивший жених тоже.

Алина сжала зубы так сильно, что в висках застучало. Ей хотелось закричать, хотелось швырнуть что-нибудь, разбить, стереть с лица земли эту спокойную уверенность в его голосе.

— Мой отец любил меня, — выговорила она. — Он был лучшим.

Ивар задумчиво кивнул и на минуту замолчал, будто давал ей возможность выдохнуть и сбросить напряжение. Потом тихо произнёс:

— Мой отец тоже любил меня. И мать любила…

Эти слова повисли в воздухе. Алина на секунду замерла, будто впервые увидела в нём не врага, не манипулятора, а человека, у которого тоже когда-то были родители, которые его любили. Но злость не дала ей задержаться на этой мысли.

— Да уж… — выплюнула она, но голос дрогнул, выдавая, что ей не всё равно. — Твой отец наверняка гордился бы тобой.

Она видела, как зашевелились желваки на его лице. Это было едва заметное движение, но она его уловила. Он не вспыхнул, не сорвался, но внутри у него что-то щёлкнуло. И почему-то именно это сдержанное напряжение заставило её не остановиться, а пойти дальше... будто она хотела проверить, где проходит граница, где он, наконец, сорвётся.

— От осинки не родятся апельсинки, — добавила она. Фраза прозвучала грубо, нарочно грубо, чтобы скрыть ту неловкость, которая вдруг накатила на неё от его слов про родителей.

Ивар понимал, что их словесная перепалка попахивает детским садом: кто кого уколет больнее, кто первым сорвётся. Но почему-то не остановился. Внутри будто щёлкнуло что-то упрямое, не дающее просто махнуть рукой и уйти в другую комнату, чтобы остыть. Он долил себе виски и пригубил. Жидкость привычно обожгла горло, но на этот раз не принесла ни облегчения, ни отстранённости.

Алина подхватила бутылку и налила себе — чуть больше, чем стоило бы... будто хотела доказать себе, что может держать удар. Сделала глоток и тут же поморщилась от того, как резко вкус вернул её в реальность, где каждое слово имело вес и могло ранить.

— А ты? — процедил Ивар сухо. — В маму пошла?

Навроцкая поджала подбородок, и он понял, что она собиралась защищаться до последнего.

— Меня не касалось то, чем занимается мой отец, — отрезала Алина. — Я даже не подозревала. Меня держали подальше от этой грязи. А тебя, как я посмотрю, растили, чтобы ты продолжил «доброе дело».

Сказала, и тут же прикусила язык. Так резко, что на мгновение стало больно. Не подумала, на миг совершенно забыла о том, что вся его семья погибла, когда Ивар был ребёнком. Это не было тайной, но и не было темой для обсуждения... скорее, зияющей пустотой, которую никто не решался назвать по имени.

Посмотрела на него, надеясь, что он не заметит испуг в её глазах... тот самый, когда понимаешь, что переступила черту, но уже поздно отступать. Но он заметил. Прищурился, и в этом прищуре Аля рассмотрела не только злость, но и холодную и горькую усталость от того, что старые раны снова вскрывают без предупреждения. Его ноздри шевельнулись. Едва уловимое движение, но она его почувствовала, как чувствуют надвигающуюся бурю.