Алина напряглась. Спина вросла в спинку кресла, а пальцы побелели, сжимая подлокотники.

Но Антон прошёл мимо. Его тень мазнула по её лицу и исчезла. Он остановился возле раритетного проигрывателя и присел на корточки перед тумбой, откидывая крышку. Начал перебирать толстые конверты с пластинками жёсткими кончиками пальцев. И, выбрав одну, установил её на диск. Зашуршал иглой адаптер, и комнату заполнил глубокий, трескучий контрабас.

Джаз.

Антон выпрямился во весь свой немалый рост, и вновь вернул взгляд Алине. Его глаза казались абсолютно чёрными.

Спросил:

— А ты разве не в курсе? Ивар не говорил тебе?

— Сердце пропустило удар. Она сглотнула горькую слюну. Горло мгновенно пересохло.

— Не говорил… о чём? — прошептала она.

Антон выдержал идеальную театральную паузу, давая бас-гитаре взять низкую ноту. Затем, чуть наклонив голову набок, добавил:

— О том, что твой папочка напрямую замешан в убийстве семьи Шведа? М?

Небо за окном уже начало светлеть, наливаясь уже тёплым предрассветным румянцем . Алина вынырнула из липкой полудремы засветло. Сон не принес ни капли облегчения... она провалилась в него с трудом уже под утро, и до этого просыпалась едва ли не каждый чёртов час, таращась в темноту.

Спустила босые ноги с кровати и подушечки пальцев тут же обожгло прохладой деревянного пола. Она выдохнула...

Слова Антона намертво застряли в голове. Она гнала их от себя всю ночь. Отказывалась верить, хотя он продолжал говорить. Говорил ровно, без запинок, абсолютно трезвый, но так, словно кто-то невидимый тянул его за язык, заставляя выворачивать душу наизнанку. Может, просто хотел спустить её с небес на землю одним ударом? Разбить очки? Хотя, они уже давно разбиты...

А может… у него был свой расчет? Свой мутный интерес?

Антон выложил всё. В подробностях расписал тот самый день, когда Ивар остался один. Как ублюдки не пожалели никого: хладнокровно пустили в расход отца, следом мать, а потом и детей. Всех. Одним махом. Как мальчишка оказался на улице, как скитался по подвалам, шарахаясь от каждого шороха и собственной тени, пока человек по имени Нилс не подобрал пацана и не взял над ним опеку. Как эта мысль — найти убийц — проросла в нём, стала сутью. Но то, что в этом кровавом клубке окажется замешан её собственный отец?.. Это звучало как бред. Больной, воспаленный ночной кошмар.

Антон сыпал именами. Федотов. Сергей. Он сказал, что у Сергея остался ребенок. Ребёнок!.. О котором Алина понятия не имела. Вообще. Пустота.

И вот теперь она сидела на краю кровати и пыталась понять: можно ли верить хоть единому слову этого сукина сына? Есть ли там вообще хоть крупица правды? Всё это месиво никак не укладывалось в черепной коробке, распирало её изнутри. Слишком много всего для одной ночи. Она выросла в стерильном коконе совершенно другого мира, где люди не решают проблемы свинцом.

Перед тем как отправить её спать, Антон наклонился к ней через стол и бросил тихо, почти ласково: «Это тебе пища для размышления, Алина. Не для того, чтобы ты вдруг начала жалеть Ивара. И не для того, чтобы оправдать его. А для того, чтобы поняла, кем на самом деле был твой папочка».

Эти слова отпечатались на подкорке. Горячим клеймом. Она проснулась утром вместе с ними.

Накинув на плечи чужой полосатый халат — подарок от старика Ове, пахнущий сушеными травами и табаком, Алина толкнула дверь. Та отозвалась тихим протяжным скрипом. Медленно, стараясь ступать бесшумно, дошла до развилки коридора, и заглянула в гостиную. Никого. Только пыль танцевала в редких лучах едва показавшегося солнца.

С кухни потянуло свежесваренным кофе и жареным луком. Послышался густой, чуть дребезжащий бас Ове:

— Доброе утро, ранняя пташка.

Алина оглянулась и, вымученно улыбнувшись старику, пошла на запах. Сделала шаг в проем и замерла. За широким столом сидел Антон.

Он даже не повернул головы. Просто поднял глаза от своей чашки, мазнул по ней взглядом и едва заметно кивнул. Приветствие хищника, который никуда не уходил.

— Доброе, — её голос прозвучал сипло.

Ове, колдовавший у старой чугунной плиты, обернулся и прищурился:

— Тапки твои где? Пол ледяной, простынешь.

Алина неопределенно пожала плечами:

— Здоровее буду.

Антон издал короткий сухой смешок, больше похожий на кашель, и сделал большой глоток. По кухне поплыл густой кофейный аромат, и коснулся её ноздрей.

Алина кивнула на окно, за которым только-только начинало разгораться утро:

— А рыбалка как? Пропустишь сегодня?

Старик Ове отмахнулся тяжелой, узловатой ладонью. Лицо у него было помятое.

— Да ну её к лешему... Вчерашнее давление так в затылок и стучит. Пережду денек, — он снова покосился на Алю: — Садись завтракать, раз уж встала.

Она мотнула головой, машинально запахивая полы халата плотнее:

— Я ещё зубы не чистила.

— Потом почистишь, никуда они не денутся, — отрезал старик безапелляционно. — Садись и ешь, пока не остыло.

Он грузно повернулся обратно к плите. По кухне поплыл густой древесный дух... Ове поставил на стол тяжелую подставку под горячее из светлого эвкалипта. Пахнуло так резко, что этот пряный аромат почти перебил кофейные ноты. Поверх легла чугунная сковородка. На ней приятно трещала жареная картошка с луком.

Алина сглотнула голодную слюну. Желудок свело.

— Вредный завтрак, — пробормотал Ове, снимая прихваткой горячую ручку. — Но вкусный, чёрт побери! — Он покосился на Антона: — Точно не будешь? Не надумал? Смотри, какая красота...

Антон даже не шелохнулся. Он смотрел прямо перед собой, медленно поглаживая большим пальцем тёплый край чашки. — Нет, Ове. Спасибо. Я позже поем.

Старик махнул рукой:

— Ну, как знаешь.

Затем достал из ящика две тяжелые вилки, бросил их рядом со сковородой, отчего раздался глухой звон, и кивнул Алине на стул:

— Садись уже, говорю.

Алина осторожно опустилась на стул. Вилка приятно холодила пальцы. Она поддела кусок картошки, дуя на него, чтобы не обжечься. Лук хрустел на зубах, соль таяла на языке. Она сотню лет не ела жареную картошку...

— Ешь-ешь, — подбодрил Ове, шумно втягивая чай из своей щербатой кружки. — Тебе силы нужны. Ночка-то у вас, гляжу, бессонная выдалась. Глаза вон... как у крота.

Антон наконец пошевелился. Медленно, тягуче отпил кофе. Поставил чашку точно на то же место, откуда взял. Звук получился подчеркнуто вежливым... чуть погодя, произнёс:

— У нас впереди еще много бессонных ночей, Ове. Она давно должна была привыкнуть...

От этой фразы веяло могильным холодом. Старик хмыкнул, но ничего не ответил, лишь придвинул к себе солонку. Алина перестала жевать. Картошка вдруг показалась пресной. Взгляд Антона снова уперся в неё — тяжелый, оценивающий, лишенный всякого тепла. Будто примеривался, куда бить. Или просто решал, стоит ли она вообще его внимания.

Алина стояла на крыльце, вдыхая сырой, тяжёлый воздух, будто он мог подсказать ей, где искать лазейку. Бэлли примчалась мгновенно, словно и правда сидела где‑то в тени, прижавшись к земле, и только и ждала этого короткого, резкого «Бэлли!». В зубах — та же палка, потёртая, обглоданная по краям, будто символ её бесконечного ожидания.

Алина бросила палку не глядя. Просто махнула рукой, и деревяшка улетела через забор, за черту, которую ей не положено пересекать. Охранник у ворот даже не шевельнулся, но его сканирующий, липкий взгляд впился в неё, будто прощупывая каждую мысль. Она почувствовала этот взгляд затылком, кожей, всем телом... тряхнула головой, сбрасывая с себя эту невидимую паутину.

А затем медленно, нарочито неторопливо, двинулась к низкому забору. Пальцы вцепились в шершавое дерево калитки. Шея вытянулась, глаза шарили по опушке, возвращались во двор, по углам, по теням между гаражом и сараем. Краем глаза она заметила, как напрягся охранник: плечи чуть приподнялись, а рука скользнула к поясу. И тут же она заставила себя расслабиться... опустить плечи и сделать вид, что просто высматривает собаку.