Затем повернулась к кровати и увидела, что сверху лежала стопка одежды. Подошла, провела пальцами по ткани и развернула. Это были свободные, синие джинсы, простая белая рубашка, и пара комплектов нижнего белья — аккуратно уложенных, без вычурных деталей и намёка на соблазн. Всё это выглядело до странности заботливо, и от этой заботы Алине вдруг стало не по себе...

Она посмотрела на одежду, потом на окно, за которым по-прежнему шелестела листва, будто ничего не происходило. Но происходило. И она это знала.

Быстро переоделась, но не успела выйти из своей комнаты, как дверь открылась. На пороге стоял Ивар. На нём были простые синие джинсы и белая рубашка.

Алина фыркнула, а Ивар окинул её пытливым взглядом, словно оценивая или проверяя, всё ли на месте. Затем коротко, почти беззвучно хмыкнул и сказал:

— Доброе утро.

Она тоже оглядела его. Он моментально прочёл в её взгляде колючее желание удержать равновесие.

— Доброе.— Ответила тем же.

Швед шагнул внутрь комнаты, не дожидаясь приглашения, и спросил:

— Ты позавтракала?

— В процессе, — ответила она, и сама услышала, как голос чуть дрогнул на последнем слоге, выдавая легкую и неуместную растерянность, которую она так старалась скрыть.

Ивар посмотрел на тарелку: на недоеденный сырник, на ложку, неловко брошенную рядом, на чашку, где кофе уже остывал, теряя свой дерзкий аромат.

— Поешь как следует, — сказал он ровным тоном.

Посмотрел на неё и сделал пару шагов, приближаясь... не спеша, будто давая ей время отступить, если захочется. Остановился напротив, почти вплотную, но не вторгаясь в её пространство окончательно.

— Как чувствуешь себя? — спросил он негромко.

Алина слегка стушевалась, но взгляд не отвела. Смотрела упрямо, почти вызывающе, будто сама себе доказывала, что может выдержать этот прямой, внимательный взгляд.

— Нормально, — сказала она чуть резче, чем хотела.

— Живот болит? — не отступал он.

— Нет, — покачала головой. — Сегодня лучше.

Ивар кивнул. Затем протянул руку и большим и указательным пальцем поддел её подбородок... твёрдо, без права на отступление, но при этом не грубо. Наклонился. Смотрел в глаза, словно ждал, что она отпрянет, моргнёт или отвернётся. Даст хоть какой‑то знак, что эта близость ей не по силам. Но Алина стояла неподвижно, чувствуя, как под кожей разгоняется кровь, и как пульс стучит где‑то в горле, мешая дышать ровно.

Он приблизил лицо вплотную. Так, что она могла разглядеть мельчайшие детали: лёгкую тень щетины, крошечную царапину у виска, едва заметную морщинку между бровями, которая появлялась, когда он о чём‑то напряжённо думал. И наконец его губы коснулись её губ... мягко, осторожно, трепетно, будто он боялся, что она рассыплется от одного прикосновения.

Алина едва заметно вздрогнула... Но не от испуга или желания вырваться, а от странного, почти болезненного чувства, когда реальность вдруг сдвигается на миллиметр, и всё, что казалось понятным и привычным, теряет очертания. Впервые она не знала, как себя вести. Впервые позволила ему целовать себя: не сжимала губы, не пряталась за бронёй равнодушия или ненависти, а робко отвечала, будто училась этому заново, на ощупь, вслепую.

Ивар разорвал поцелуй первым. Резко, будто сам испугался того, насколько глубоко провалился в этот момент. Прищурившись, посмотрел ей в глаза, пытаясь там что‑то прочесть — страх, согласие, сомнение, обещание. Что угодно, лишь бы понять, куда им двигаться дальше.

— Доешь все сырники, пожалуйста, — сказал он, наконец.

И эта бытовая, почти нелепая просьба прозвучала сейчас как нечто важное... как якорь, удерживающий их обоих от падения в ту бездну, которая ждала их. — И через пятнадцать минут жду тебя возле машины.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Алина осталась стоять посреди комнаты, чувствуя на губах тепло его прикосновения и холод пустоты, которая тут же заполнила пространство, где он только что был. Взяла сырник, откусила — теперь он казался безвкусным, просто едой, способом заполнить рот, чтобы не кричать. Доела всё до последнего кусочка, потому что в этом хотя бы была ясность: сделать, что сказано.

Он сказал «возле машины»?

А где же обещанные новости? Новости, которые должны были сделать её утро добрым...

Алина рассматривала пригороды Хельсинборга: аккуратные домики с серыми крышами, будто припорошёнными пеплом, узкие улочки, уходящие куда‑то вниз, к едва заметной полосе моря, и редкие островки зелени.

Не выдержав тишины, которая давила на виски, словно туго затянутый ремень, она спросила, чуть повысив голос, будто пытаясь перекричать собственное напряжение:

— Куда мы едем?

Ивар посмотрел на неё и улыбнулся. Так тепло и искренне, что Алина на секунду опешила: эта улыбка не вязалась ни с его привычным холодным спокойствием. В ней было что‑то почти мальчишеское, будто он и сам верил, что сюрприз способен стереть все тревоги.

Он ответил просто:

— Это сюрприз.

Алина поморщилась, сама не ожидая от себя такой резкости:

— Я не люблю сюрпризы.

Ивар хмыкнул... этот короткий звук прозвучал почти как смешок над её упрямством:

— Этот тебе понравится.

Аля ничего не сказала. Понимала: если он не хочет говорить, то не скажет, сколько бы она ни пыталась вытрясти из него хоть крупицу информации. У Ивара была эта черта: хранить молчание, как щит, и пробивать его было всё равно что стучать в бронированную дверь.

Они ехали долго. Слишком долго. Дорога казалась бесконечной, будто кто‑то нарочно растянул её, чтобы проверить их на прочность. За окном тянулись аккуратные заборы, редкие велосипедные дорожки, по которым утром наверняка сновали люди, и поля, где трава... сочная, полная жизни.

Алину стало укачивать. Медленно, но неотвратимо, как волна, накатывающая на берег. В какой‑то момент она не выдержала:

— Можно открыть окно?

Ивар прищурился, скользнув по ней взглядом, в котором мелькнуло что‑то вроде настороженности:

— Что случилось?

Алина сдвинула брови, чувствуя, как к горлу подступает неприятная тошнота:

— Мне нехорошо.

— Тошнит? — без обиняков спросил он.

— Да, укачивает, — призналась она.

В этом признании было что‑то унизительное, будто она показывала слабость там, где нужно держаться твёрдо.

Ивар зажал кнопку, и стекло плавно опустилось, впуская в салон внедорожника свежий, чуть солоноватый воздух... тот самый, что пахнет морем, дождём и мокрой хвоей. Алина глубоко вдохнула, закрывая глаза, и на мгновение ей показалось, что мир перестал кружиться.

— Можем остановиться, — сказал Ивар.

Казалось, что в его голосе не было раздражения... только спокойная готовность подстроиться.

Не открывая глаз, она спросила:

— Долго нам ещё ехать?

— Минут сорок. Полчаса, — ответил он, будто сам пытался прикинуть, хватит ли этого времени, чтобы она пришла в себя.

Алина кивнула и, открыв глаза, снова взглянула на него. В груди ворочалось странное чувство: смесь благодарности и раздражения: он был заботлив, но эта забота ощущалась как ещё одна петля контроля.

— Давай остановимся, — сказала она наконец.

Ивар кивнул без лишних слов, и машина плавно съехала на обочину, шурша гравием. Он заглушил двигатель. Тишина, наступившая после гула мотора, показалась почти оглушающей. Такой бывает тишина только на севере, когда даже ветер будто решает взять паузу. Потом он потянулся рукой на заднее сиденье и протянул Алине бутылку воды — обычную, пластиковую, с чуть помятыми боками.

— Спасибо, — пробормотала она.

Он открутил крышку, и она прижалась губами к горлышку, жадно глотая. Вода была прохладной, почти ледяной, и это немного отрезвляло. Если бы она знала, что дорога не близкая, она бы предпочла поспать в машине... свернуться в комок и провалиться в темноту, где нет ни вопросов, ни тревог.