— Мне бы перекусить. Это поможет. — Добавила, закручивая крышку.

Ивар пристально посмотрел на неё, пытаясь разглядеть подвох в этой простой просьбе. В его взгляде мелькнуло что‑то... не подозрение, нет.. а скорее привычка во всём искать скрытые мотивы, выработанная годами жизни, где доверие стоило дорого.

— У меня ничего нет здесь, — признался Швед. — Но через пару километров будет закусочкая. Потерпишь?

Алина кивнула. Тошнота ненадолго отступила, оставив после себя лишь лёгкую слабость и неприятное ощущение, словно тело ещё не до конца поверило, что движение прекратилось.

— Хорошо. Тогда остановимся, — сказал Ивар.

Он снова завёл двигатель, и машина тронулась... теперь медленнее, будто он специально щадил её состояние. Время от времени он поглядывал на Алину, и она чувствовала на себе этот взгляд: внимательный, цепкий, будто он пытался по малейшим деталям — по тому, как она сжимает пальцы, как морщится, как сглатывает — понять, не становится ли ей хуже.

Алина старалась не зацикливаться на этом, дышала животом, как её когда‑то научили, чтобы унять тошноту, и, как ни странно, хотела отмотать время назад и никуда не ехать. Вернуться в ту минуту, когда она ещё могла сказать «нет», когда всё казалось проще. Но дороги назад не было. Впереди маячила закусочная, а за ней снова дорога, и этот проклятый сюрприз, который Ивар так старательно хранил в секрете. И Алина не знала, чего боялась больше: того, что он ей расскажет, или того, что так и не расскажет.

Они остановились возле фудтрака — яркого, но с облупившейся краской и гирляндой лампочек, которые днём смотрелись нелепо, как забытое праздничное убранство, будто кто‑то пытался прикрыть серость будней дешёвым блеском. Ивар покосился на Алину. В его взгляде мелькнуло что‑то почти беспомощное: сомнение, тяжёлое, как камень в кармане: звать ли её с собой, не чревато ли это последствиями? В голове у него щёлкали варианты: она может рвануть к дороге, махать руками, кричать, поднимать шум... или, хуже того: застыть посреди улицы, глядя на него так, что в этом взгляде будет не страх, а приговор. Но она не глупа. Она знает, что он держит нити, за которые дёргать не следует. В его руках её друзья. И она не станет ими рисковать. Он читал это в её глазах, в том, как она сжимала пальцы, будто пыталась удержать себя от падения.

— Пошли, — сказал он. Собственный голос прозвучал чуть грубее, чем хотелось... будто он пытался спрятать за этой грубостью то, что ему вообще приходится сомневаться.

Алина вскинула брови. В этом движении было столько неверия, что у Ивара внутри что‑то дрогнуло.

— Мне можно? — спросила она тихо.

В этом, казалось бы, постом вопросе было столько надежды, смешанной с горьким недоверием, что он на секунду замер, словно забыл, как дышать.

— Пошли, — повторил он, чуть резче, чтобы стереть эту внезапную мягкость, которая могла всё испортить.

Вышел из машины, и Алина следом вылезла: осторожно, боясь, что если задержится хоть на секунду, дверь захлопнется, и всё вернётся на круги своя. Обошла автомобиль, и Ивар, взмахом ладони, указал ей на фудтрак.

— Что будешь? — в его голосе прозвучала эта привычная, жёсткая деловитость, которая всё расставляла по местам.

Навроцкая долго не раздумывала:

— Хотдог.

Ивар кивнул.

— Ещё что‑то?

— Нет, — холодно и отстранённо. Не глядя на него.

Он подошёл к окошку и на шведском, быстро и чётко, сделал заказ: без лишних слов, без улыбок, так, как говорят люди, привыкшие, что их слушают и выполняют. Алина тем временем осматривалась — жадно, цепко, запоминая каждую деталь: изгиб дороги, одинокий велосипед, прислонённый к забору, мужчину в кепке, который лениво протирал стойку. В груди у неё билось что‑то острое, колючее... желание сорваться с места, рвануть к дороге, махать руками, прося остановиться, кричать, что ей нужна помощь. Но ноги будто налились свинцом, и каждый шаг казался предательством.

И, кажется, она смирилась. Осознание этого прибило её к земле... тяжёлое, липкое, как мокрый песок, который не даёт пошевелиться. Захотелось плакать, рыдать, рвать волосы на голове! Что угодно, лишь бы не принимать тот факт, что она смирилась, что сейчас ей достаточно хотдога и нескольких минут тишины. У Ивара её друзья. Она знала, каким он может быть жестоким и непредсказуемым... и эта мысль работала лучше любых цепей.

Ивар молча наблюдал за ней. Не пристально, не угрожающе, а так, будто пытался понять, где в ней сейчас та самая искра, которая может вспыхнуть и всё сжечь. До тех пор, пока из фудтрака не послышался отрывистый мужской голос. Швед забрал хотдог, завёрнутый в бумагу. И, протягивая его Алине, на секунду задержал руку... их пальцы почти соприкоснулись, и это мимолётное, едва уловимое касание обожгло, как искра.

— Спасибо, — пробормотала Навроцкая, принимая еду, как принимают спасательный круг: с благодарностью и страхом, что он вдруг выскользнет из рук.

Подошла к круглому поцарапанному и шершавому круглому столику, и принялась есть, стараясь не смотреть на Ивара. Иначе аппетит, скорее всего, пропадёт. А сейчас ей нужно было хоть что‑то удержать внутри, хоть каплю нормальной жизни. Он посмотрел на наручные часы, затем снова на Алину.

Она прожевала, сглотнула и, не выдержав вновь затянувшейся тишины, которая вдруг стала слишком плотной, спросила:

— Может, всё‑таки скажешь, куда мы едем? — голос чуть дрогнул, но она не дала ему сломаться.

Ивар улыбнулся... не всей улыбкой, а только уголком губ. Так, что это больше походило на горькую усмешку, в которой не было ни тепла, ни утешения.

— Мы едем провожать твоего друга, — сказал он слишком спокойно.

Слова ударили её, как пощёчина — резко и без предупреждения. Алина подавилась воздухом, который вдруг стал слишком густым и тяжёлым, словно в него подмешали свинец. Закашлялась, прикрывая рот рукой, и слёзы выступили на глазах от того, как резко реальность ударила по рёбрам, выбивая из груди остатки воздуха.

Ивар тут же шагнул ближе, и его ладонь легла ей на спину. Он аккуратно постучал между лопаток... не сильно, но уверенно.

— Осторожнее, — сказал он. — Не спеши.

Хотя оба понимали, что дело вовсе не в спешке. Дело было в том, что слова, которые он только что произнёс, нельзя было проглотить, как кусок еды. Они встали поперёк горла... тяжёлые и острые. Алина вытерла глаза тыльной стороной ладони, не глядя на него, и коротко кивнула. Но в порядке она не была. И, кажется, Ивар это тоже видел: в том, как дрожали её пальцы, в том, как она старалась держаться прямо, будто если согнётся хоть немного, то уже не сможет выпрямиться.

Но, честно говоря, не такой реакции он ждал.

Когда автомобиль заехал на парковку аэропорта, Алина нервно провела пальцами по волосам. Жест вышел дёрганым и почти отчаянным, будто она пыталась с себя стряхнуть эту липкую, как паутина реальность. Она не верила, что они здесь. Не верила, что сейчас увидит Ника — живого, настоящего. Не верила до конца и тому, что Ивар действительно его отпустит. В его мире «отпустить» редко значило «дать свободу»... чаще это было просто другое название для новой ловушки.

Ивар резко, но без суеты, повернулся к ней всем корпусом. Так, как двигается человек, привыкший, что каждое его движение должно быть рассчитано. Протянул руку, отстегнул её ремень и повернул её к себе— не грубо, но и не давая шанса отвернуться. Затем обхватил её лицо горячими, чуть шершавыми ладонями, но в этом прикосновении было столько напряжения, что оно ощущалось почти как хватка. Нахмурившись, он сказал, глядя ей прямо в глаза, будто пытался впечатать каждое слово в самую глубину её сознания:

— Слушай меня внимательно, Алина. Никаких глупостей. Ты не сделаешь ничего, что заставит меня пожалеть об этом решении.

Он оглаживал её лицо, говоря это... большими пальцами проводил по скулам, словно успокаивал маленького ребёнка, который вот-вот сорвётся в истерику. Но в этом жесте не было нежности. Только попытка удержать её на краю, и не дать сорваться туда, откуда уже не будет возврата.