— Господи… Алина… наконец-то.

Её голос дрогнул, и в этом дрожании было столько облегчения, столько настоящего, неподдельного чувства, что у Алины внутри что-то треснуло от того, как сильно вдруг захотелось заплакать.

Лина шагнула вперёд, протягивая руки, желая обнять, но тут же остановилась, глядя на то, как неловко Алина висит на руках у Захара.

— Я начала беспокоиться... — начала она, но не смогла закончить, беспомощно переводя взгляд с Алины на Захара, будто искала в его лице ответы на вопросы, которые ещё не успела задать.

Захар прошёл мимо неё, в квартиру.

— Давайте вы сантименты оставите на потом. Сейчас надо её уложить. — Негромко, но твёрдо сказал он.

Лина кивнула и быстро отошла в сторону, пропуская их, закрыла дверь, щёлкнула замком, и этот звук — уже не в подъезде, а внутри, в тёплом полумраке квартиры, прозвучал как что-то почти безопасное. Почти.

Захар донёс Алину до дивана, осторожно опустил, придерживая, чтобы ей не пришлось делать лишних движений. Алина вцепилась здоровой рукой в край подушки, будто это была единственная опора в мире, который снова качнулся и пошёл рябью.

Лина присела рядом, на самый край, так близко, что Алина почувствовала запах её шампуня.

— Ты… как? — прошептала Лина, и голос её снова дрогнул.

Алина хотела сказать «нормально», хотела выдать привычную, ничего не значащую фразу, но вместо этого губы сами собой дрогнули, и она прошептала:

— Я так устала, Лина. Так устала…

Захар почувствовал какую-то неловкость. Стоял в этой тишине, пропитанной женским облегчением, усталостью и тем хрупким, почти ощутимым на ощупь чувством, которое вот-вот могло прорваться слезами.

Перед глазами всплыли его девочки. Всплыли неожиданно, как всегда — некстати, больно, до комка в горле. Он скучал по дочерям. Скучал так, что иногда ночью, когда всё затихало и оставался только он и потолок, это чувство накрывало с головой... тяжёлое, вязкое, непроходящее. Его близняшки были далеко. Далеко от этого города, от этих дел, от этих людей, от всего дерьма... Они были в безопасности. А это главное. Главное, чтобы им ничего не угрожало. Ради этого он делал всё, что делал.

Он провёл ладонью по уставшему лицу, медленно стирая что-то невидимое, что налипло за день. Мысленно пожелал, чтобы всё это как можно скорее закончилось.

Он не то чтобы прикипел к Алине. Нет. Он не мог позволить себе привязываться. Но что-то внутри него заставляло переживать за неё. Что-то упрямое, неслушное, живущее отдельно от разума. Ему было жаль её.

Завтра. Нужно дожить до завтрашнего дня. Одну ночь. Просто одну ночь.

Он достал из кармана пару пачек тонких сигарет и положил их на стол. Бросил взгляд на Навроцкую. Затем на её подругу.

— Я приеду в десять, — сказал он, обращаясь к Лине. — Завтра. Отдыхайте.

И ушёл. Тихо, без лишних слов, прикрыв дверь так, чтобы замок щёлкнул мягко, почти бесшумно.

Оставшись одни, они минуту смотрели на дверь. Будто ждали, что она сейчас распахнётся, и всё снова усложнится. Алина почти не моргала. Думала, если задержит взгляд, картинка не рассыплётся на отдельные, не стыкующиеся друг с другом детали. Пазл в голове не складывался: Захар, который её забрал; Лина, которая здесь, будто всегда должна была быть именно тут; запах еды, такой нормальный, такой бытовой, что от него становилось почти больно.

Потом Аля перевела взгляд на Лину. Та коротко улыбнулась. Осмотрела её лицо — внимательно, без жалости, просто отмечая: вот тут шрам чуть глубже, вот тут кожа натянулась, вот тут тень под глазом стала темнее, чем была раньше.

Алина не чувствовала неловкости. Не сейчас. Она понимала: эти шрамы от осколков, скорее всего, останутся с ней на всю оставшуюся жизнь. И Лина смотрит на них не как на уродство, а как на следы того, что она вообще выжила. Этого было достаточно.

Лина первая нарушила тишину:

— Курить хочешь? — кивнула на стол, где Захар оставил две пачки тонких сигарет.

Алина покосилась на пачки и покачала головой:

— Нет. Не хочу.

Лина кивнула, будто и не ждала другого ответа, и сразу пошла дальше:

— Голодная?

Аля кивнула. Да. Она бы поела, даже несмотря на то, что в больнице съела весь ужин до последней крошки, до того самого момента, когда ложка скребёт по дну тарелки. Здесь пахло едой. Не стерильной, не больничной, а домашней... той, которую готовят не по норме граммов, а по чувству: чуть больше специй, чуть меньше соли, потому что знают, кто будет есть.

— Голубцы? — спросила Алина, вдыхая этот запах, как будто он мог дать ей силы.

Лина снова кивнула, и в этом кивке было что-то упрямое, почти воинственное:

— Специально для тебя готовила. — И тут же добавила, будто оправдываясь, но без капли настоящего раскаяния: — И мне ни капельки не стыдно за то, что я не предложила поужинать этому… — Она кивнула на дверь, имея в виду Захара.

Алина одобрительно хмыкнула, с тем самым чувством, когда кто-то делает именно то, что ты бы сделал сам. Плакать расхотелось. Хотелось есть. И ещё — понимать, что происходит. Хотя бы кусочек. Хоть краешек.

Лина вскочила с дивана и подошла к двери, проверяя заперта ли та. Убедилась, что замок закрыт, отправилась на кухню и вернулась с подносом, на котором стояли две тарелки с горячими голубцами. Сверху на каждом — ложка густой сметаны, рядом — вилка, салфетка, маленький ломтик чёрного хлеба, положенный так, будто это не просто еда, а маленький ритуал возвращения к нормальной жизни.

Аромат был невероятным: капуста, тушёная до мягкости, мясной фарш, лавровый лист, щепотка тмина — всё это смешивалось в такой знакомый, почти забытый запах уюта. Слюна тут же накатила, горячая и настойчивая. Алина сглотнула, и этот глоток прозвучал в тишине комнаты почти громко.

Лина ловко разложила поднос, превращая его в импровизированный столик, и поставила прямо на колени Алине. Та чуть приподнялась, помогая, и тут же почувствовала, как заныла ключица, напоминая, что она всё ещё не в порядке. Но сейчас эта боль была почти приятной... она означала, что она здесь, что она ест, что кто-то для неё готовил.

Они принялись есть. Первые два кусочка Алина проглотила почти не жуя. Просто чтобы унять этот голодный спазм. А потом замедлилась, начала чувствовать вкус: сметану, чуть кисловатую, капусту, мягкую, как шёлк, мясо, сочное и пряное.

— Что происходит, Лин? — наконец, спросила она, не отрывая взгляд от тарелки. Просто смотрела на голубцы, как будто в них были написаны ответы.

Лина пожала плечами, но это пожатие вышло каким-то тяжёлым, словно на плечи легло что-то, что она не хотела нести, но несла:

— Этот твой… Ивар. Да? — Она сказала это осторожно, проверяя, как слово ляжет между ними.

Алина кивнула, хотя слово «твой» неприятно кольнуло, как царапина от старой булавки.

— Я не знаю, можно ли ему верить, — продолжила Лина. — Я случайно подслушала его разговор с каким-то Антоном. Если я всё правильно поняла, то он не собирается больше удерживать тебя. И меня сюда притащили именно из-за этого. Мы поедем домой, Аль. — В её глазах горел детский, неподдельный восторг.

Но Алина не могла испытать то же самое. Чудес не бывает. Кусок едва не застрял поперёк глотки. Она с усилием пропихнула его, чувствуя, как он царапает горло, и спросила:

— Что именно ты слышала?

Лина чуть нахмурилась, вспоминая:

— Они курили возле машины, разговаривали, а я внутри была. И окно буквально на полсантиметра было открыто. Они не заметили. Ивар говорил тому мужику, что этим занимается Захар, и что… — она сделала паузу, подбирая слова, будто не хотела ничего упустить, — цитирую: «Чем дальше от меня она будет, тем лучше». — Лина многозначительно посмотрела на Алину, будто эти слова должны были всё объяснить.

Алина переваривала услышанное. Моргнула несколько раз, прогоняя резь в глазах. Провела языком по сухим губам. Сжала вилку так, что металл впился в пальцы.