Ник быстро, но бережно провёл ладонями по её плечам, будто хотел передать ей хоть каплю своего спокойствия. Потом поправил волнистую прядь, убирая её за ухо, и наклонился, невесомо касаясь губами её лба губами... так, что она почти не почувствовала.

— Иди, — шепнул он. — Всё будет хорошо. С теми, от кого собираются избавиться, так не обращаются. Поэтому не волнуйся за меня.

И она кивнула, хотя внутри всё кричало, что он просто пытается её успокоить. Нерешительно отступила, шаг за шагом поднимаясь по лестнице, стараясь не думать о том, что Ивар может её обмануть. Когда ширму вернули на место, а дверь в подвал закрылась с глухим стуком, охранник кивнул ей вперёд и велел идти в комнату.

И вот теперь, стоя на веранде и вдыхая сырой воздух, она снова прокручивала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую деталь. Она надеялась собрать их все вместе м сложить из них ответ, которого она так боялась.

Внезапно её выдернул из воспоминаний знакомый резкий, но не грубый голос.

— От дождя прячешься или от мыслей? — спросил Захар, неожиданно появившись перед ней на веранде. Он стоял, слегка ссутулившись, будто тяжесть дня уже успела лечь ему на плечи. Смотрел на неё так, будто вновь пытался угадать, о чём она только что думала.

Алина вздрогнула, будто её поймали за чем-то запретным, и машинально прижала книгу к груди, как щит.

— Ни от чего я не прячусь, — ответила сухо, — Просто… тут тише.

Захар хмыкнул, скользнул взглядом по серому небу, по мокрым перилам, по её лицу. И вдруг, к её удивлению, чуть смягчился:

— Я люблю посидеть в тишине. Она не лезет к тебе с расспросами.

Он стряхнул с волос капли дождя.

Аля не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула, крепче сжимая обложку книги. А Захар постоял ещё секунду, будто решая, уйти или остаться, а потом кивнул на соседнее от Навроцкой кресло.

— Я могу присесть?

И этот жест ввёл Алину в лёгкий ступор. Она несколько секунд смотрела на него, не моргая, будто пыталась понять: это шутка, проверка или он и правда ждёт её разрешения.

Она была удивлена тем, что он ему нужно её согласие. Удивлена тем, что он сам предлагает ей свою компанию... или хотя бы не против того, чтобы она сейчас была рядом. В его мире такие мелочи не имели веса: приказы, кивки, короткие распоряжения. А тут — вопрос. Почти вежливый.

Потом он чуть выгнул бровь... это походило на лёгкую насмешкц над её замешательством, но без злости. И Алина, сообразив, что застыла, как статуя, закивала. Сишком быстро, будто боялась, что если не ответит сейчас, он передумает.

— Да, конечно, — выпалила она, — присаживайся.

Захар молча прошёл под навес, и опустился в плетёное кресло. Вытянул ноги, ослабил узел галстука, а следом и вовсе стянул его и бросил на столик... так небрежно, будто сбрасывал с себя ещё одну тяжесть.

А потом он сделал то, чего она точно не ждала: достал из внутреннего кармана пиджака флягу. Дорогую, с тусклым серебром и гравировкой, которую она не успела разглядеть. Посмотрел на Алину и усмехнулся, заметив, как её глаза стали шире. И, чуть качнув фляжкой, спросил:

— Виски. Будешь?

Она не раздумывала долго. Не потому что хотела пить, а потому что ей вдруг отчаянно захотелось ощутить этот вкус во рту. Аля уверенно кивнула и отложила книгу себе под бок.

Захар снова усмехнулся... на этот раз в усмешке мелькнуло что-то похожее на уважение. Он открутил крышку и протянул флягу ей первой.

Алина задержала взгляд на гравировке: язык — незнакомый. Она не стала зацикливаться, и поднесла её к губам, делая глоток. Горечь обожгла глотку, прокатившись жаром по пищеводу, и на секунду ей показалось, что мир стал чётче, резче и без лишних красок. Она не отдала флягу сразу. Сделала ещё один глоток... короткий, дерзкий, почти вызывающий.

— Пей, ничего. — Он криво ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. — Тебе сегодня полезно. — И тут же добавил: — Ивар уже на пути к дому.

Эти слова упали между ними, как камень в воду... Навроцкая едва не подавилась, услышав это. Медленно опустила флягу, пальцы чуть дрогнули, но она сжала их крепче, чтобы Захар не заметил.

— Понятно, — тихо сказала она неожиданно спокойным голосом, будто алкоголь уже начал сглаживать острые края.

Захар покосился на неё, будто оценивая, насколько она правда в порядке. Потом кивнул и добавил:

— Он не монстр, Алина. Просто… живёт в мире, где мягкость недопустима. Это признак слабости и уязвимости. А уязвимостей у него и так хватает.

Она чуть нахмурилась, будто эти слова царапнули её изнутри:

— Я не прошу его быть добрым. Я прошу… не ломать то, что можно не ломать.

Захар помолчал, потом взгдянул на флягу в её руках, отмечая, как свет ложится на металл, и произнёс:

— Все мы ни без изъянов. События, происходящие с нами, всегда накладывают свой отпечаток.

— Ты его оправдываешь? — Насупилась.

— Нет, — коротко бросил он.

Аля сжала губы, будто пыталась удержать слова, которые рвались наружу, но потом всёже заговорила:

— О каких отпечатках идёт речь?.. Нет, я просто не понимаю, что и кто даёт тебе право убавить, например? Насиловать? Губить и ломать людей? Их жизни?! И речь не только обо мне, а в целом?! — Перевела дыхание и продолжила: — Творить всё это, а потом ждать человеческого отношения к себе? Ни один человек в здравом уме не полюбит такого, как он! Разве что... мать, которая любит безусловно?.. — Она готова была продолжить, вывалить всё, что копилось внутри, но Захар слегка подался вперёд:

— Но ведь твоя мать была в здравом уме? М? И она знала, Алина. Она всё знала. — Его голос стал тише, но от этого только твёрже.

Оставшиеся слова застряли у неё в горле. Навроцкая замолчала... только пальцы крепче сжали край подлокотника, будто он был единственным, что не давало ей сорваться. Алина открыла рот, потом закрыла, не находя слов. Будто кто-то выбил почву из-под ног. А Захар чуть наклонил голову, и в его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Лишь спокойная, почти усталая твёрдость.

— Так же, как и мать Ивара, которая любила его отца, — добавил он. Его голос звучал ровно, без нажима, но от этого слова били только точнее. — И обе они, поверь мне на слово, знали, чем занимаются мужчины, которых они любили. Знали. И всё равно любили. И даже родили от них детей.

С губ Алины сорвался рваный вдох. Она тяжело сглотнула, будто пыталась протолкнуть сквозь горло что-то колючее и слишком большое.

— Я не судья и не господь, — тихо продолжил Захар. — Но твой отец, и Ивар, и я… любой человек получает своё наказание. Рано или поздно. Карма настигает каждого из нас. Не сомневайся. А все твои потуги, попытки сделать ему больно физически... — это ничто. Он и без этого знает, что такое настоящая боль...

Алина несколько секунд молчала, переваривая эти слова, и пытаясь примерить их на себя и на тех, кого знала. Потом сделала ещё один глоток виски... на этот раз не для храбрости, а для того, чтобы просто чем-то занять язык, мысли и даже руки. Поставила флягу на столик с тихим, глухим стуком.

Проследила, как Захар достаёт пачку сигарет, вытягивает одну зубами, и щёлкает зажигалкой. Пламя на секунду высветило его лицо... жёсткие линии, и тень усталости, которую он даже не пытался прятать.

— И ты? — тихо и немного хрипло спросила она. — Тебя тоже настигла карма?

Захар помедлил. Не отводил взгляда, будто решал, стоит ли открывать эту дверь. Потом медленно кивнул:

— И меня тоже.

Алина смотрела на него с любопытством, смешанным с тревогой, будто ждала, что сейчас он скажет что-то страшное, но простое — то, что расставит всё по местам.

Он помолчал ещё минуту, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить его наружу. Потом выдохнул, и в этом выдохе было столько горечи, что даже воздух между ними стал тяжелее:

— Мою жену убили. Моих детей лишили матери. Меня — любимой женщины. А родителей — дочери. И мне всю жизнь нести этот крест.