Наверняка.

Я чешу затылок и заставляю себя отвернуться.

Подойдя к заваленному обеденному столу, я хмуро смотрю на круглый камень, зажатый в металлическом держателе. Изогнутая над ним линза увеличивает тысячи крошечных рун, на вырезание которых ушли бы целые циклы.

И, чёрт возьми, понадобилась бы невероятно твёрдая рука.

Присвистнув, я замечаю десятки расколотых, разбитых и обугленных камней, разбросанных повсюду — каждый, похоже, встретил свою собственную, хотя и одинаково дерьмовую участь, — затем снова оглядываюсь через плечо на спящую незнакомку.

Интересно, чем она тут занимается.

Я перевожу взгляд на лестницу, неловко втиснутую в стену и ведущую к ещё одному люку, в который мне, пожалуй, не стоит лезть без разрешения. Одно дело — числиться в списке тех, кого Рейв хочет прикончить. Совсем другое — вывести из себя Руни, занятую своими экспериментами. Так недолго обзавестись лишней костью.

Или лишиться одной.

На кухне я поднимаю одну из многочисленных буханок и глубоко втягиваю её аромат, различая нотки баттермина, пряности соррин, гонг-ореха, чего-то сливочного…

Ничего себе.

Положив на стол один драб, я достаю кинжал Грима, отрезаю себе ломоть, затем поднимаю крышку с бруском золотистого масла. Такое делают только из жирного молока пушистых южных колков.

И это моя любимая вещь на свете.

Последний раз я ел его…

Ну…

До того, как всё пошло по пизде.

Я кладу на стол ещё один драб, щедро намазываю хлеб толстым слоем масла и откусываю большой кусок мягкого мякиша. Такое чувство, будто тебя со всей силы ударили по лицу сливочно-ореховым совершенством. Солоноватое масло с каждым жевком словно карамелизуется, согревая насыщенный вкус хлеба до чего-то совершенно непревзойдённого.

Вообще ничем.

Никогда.

Я стону, закатывая глаза…

Блядь.

Да.

Я выкладываю на стол ещё три драба и снова откусываю, на мгновение остановившись, чтобы пересчитать буханки.

Их больше тридцати.

Надеюсь, она не подмешала туда чего-нибудь, чтобы устроить массовую бойню среди иерархии. Очень похоже на то, что могли бы провернуть друзья Рейв…

Я пожимаю плечами и меняю ещё небольшое состояние на три дополнительных куска хлеба с маслом, решив, что это была бы не самая дерьмовая смерть.

Мы всё равно все обречены.

Подойдя к огромному проёму в стене, выходящему на юг, я замечаю Ленты Авроры, щекочущие горизонт и возвещающие приближение Дея. Набиваю рот хлебом и ставлю тарелку на каменный стол.

Кривоватый.

Будто его слепили наспех, выкрикнув пару команд и надеясь, что дальше всё само получится.

Продолжая жевать, я наклоняюсь, собираясь высунуть голову наружу…

— Я бы этого не делала.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не сбросить человеческую кожу, не выпрыгнуть в окно и не рухнуть навстречу собственной смерти.

Я оборачиваюсь на незнакомку, уже сидящую на кушетке, обхватив согнутые ноги и сжимающую кинжал, который я оставил рядом с ней на столике. Не потому, что мне хотелось умереть.

Просто так казалось правильнее.

Встретиться с её необычным взглядом — всё равно что смотреть прямо на солнце.

Тяжело выдержать.

Сам не знаю почему.

Сглотнув, я снова смотрю на проём в стене.

И замечаю руны, высеченные по всему его зубчатому краю. Некоторые выведены кровью.

Да что там…

Большинство.

Вот оно что.

— Опять рвота?

— Смерть.

Всё тепло мгновенно уходит с моего лица, и я осторожно, очень медленно делаю шаг назад.

— Причём не самая приятная, если мои расчёты верны. А они обычно верны. — Её взгляд скользит к расколотым, обугленным и разбитым камням на столе, затем возвращается ко мне. — Ну… по крайней мере, когда я добираюсь до последнего прототипа.

Ясно.

— Ты бы отлично поладила с моим братом.

И под «поладила» я имею в виду, что вы вместе придумывали бы всё новые способы что-нибудь взорвать, расплавить пару столов и, возможно, заодно что-нибудь починить.

Заморочки умников.

Она склоняет голову набок и так долго смотрит на меня, что я начинаю гадать, не пытается ли она придумать, как повежливее послать меня нахуй из собственного дома.

Скорее всего.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я снова беру тарелку с хлебом, поднимаю кусок и салютую им в воздух.

Как последний идиот.

Я поспешно запихиваю его в рот, чтобы заглушить неловкость момента, стону от удовольствия, пока жую, и благодарно размахиваю рукой в её сторону.

Она переводит взгляд с моей внушительной горки хлеба на кучку золотых драбов, которыми я расплатился, затем снова на меня.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Ты не такой, как остальные.

Удар сапогом по яйцам потряс бы меня меньше.

Я вопросительно выгибаю бровь, надеясь, что она сама пояснит свои слова, не заставляя меня говорить с набитым ртом.

— Я… э-э… какое-то время жила в Подгороде. — Она пожимает плечами, опуская взгляд на кинжал в своей руке. — Если там потеряешь сознание рядом с незнакомцами, очнёшься уже совсем другим человеком. И уж точно не проснёшься богаче.

После этих слов становится чертовски трудно проглотить то, что у меня во рту.

Я оглядываюсь.

Ставлю недоеденный хлеб обратно на тарелку.

— Не стоит говорить такие вещи при мне, — бормочу я, вытирая крошки с подбородка тыльной стороной предплечья.

Она хмурится.

— Почему?

От этого у меня возникает дикое желание ворваться туда и повырывать кое-кому ёбаные сердца.

Я пожимаю плечами.

— Просто не стоит.

Тишина повисает в комнате так надолго, что я машинально хлопаю себя по карманам в поисках фляги, которой у меня нет. В конце концов остаётся лишь скрестить руки, пытаясь выглядеть непринуждённым, несмотря на убийственную ясность, которую сейчас ощущаю.

— Так… — говорит она, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Правда, та тут же падает обратно. — Рейв жива?

Запинка в её голосе больно царапает меня где-то в груди.

И я невольно задумываюсь, не скрывается ли за ней какая-то боль.

Такая дерьмовая, о которой мне, скорее всего, лучше вообще ничего не знать.

— Да. Она немного похожа на одного из тех синих жуков-мусорщиков, которые всё равно продолжают носиться туда-сюда, сколько бы на них ни наступали.

Она фыркает.

— Ты сравнил её с коклержуком?

— Она так заставила меня блевать, что я чуть не сдох. Пока я не перестану чувствовать вкус желчи, она для меня коклержук.

Незнакомка улыбается так широко, что я вижу всю длину её клыков, а щёки вспыхивают ярким румянцем. Какая же поразительная противоположность тому, как совсем недавно её глаза были полны слёз.

— Вообще-то… это всё была я…

Вот оно что.

— Ну, на него ты точно не похожа.

Очередная затянувшаяся настороженная пауза заставляет меня почесать затылок, жалея, что я не вполовину такой умный, как она. Тогда, может, знал бы, что нужно говорить. А не ляпал бы что-то вроде «я блевал» и не намекал, что она какая-то ползучая дрянь.

— Так, эм… — Она снова заправляет за ухо ту же самую прядь. И снова без толку. — Рейв вернётся сюда или…

— Если всё пойдёт по плану, через несколько циклов вернётся. И, как я понимаю, уже без кровной привязки, о которой ты, похоже, не знала?

Её брови резко сходятся на переносице, и вся мягкость исчезает с лица.

— Конечно, знала. И ещё я знаю, что разорвать её невозможно без…

— Она сейчас с учеником Ботайма.

Она бледнеет.

— Ты про того юнца, которого король Тайрот обменял на благосклонность Тройного Совета?

Я киваю.

— У пацана был неограниченный доступ к Книге Войда.

Её глаза становятся такими огромными, что мне на мгновение кажется, будто изнутри на меня кто-то смотрит, заставляя задуматься, не сболтнул ли я слишком много важного этой… незнакомке.

Поздно.

— Он считает, что сможет снять привязку. Без понятия как. Нёс что-то про то, что время растягивается и всё такое.