Но оно не было пустым.

На краю экрана радара, в условном секторе, замигал одинокий, слабый сигнал. Старый аварийный маяк, работающий на низком, почти иссякающем заряде, его опознавательные знаки стёрты временем и радиацией. Рядом с ним, словно привязанный невидимой нитью гравитации или просто по инерции, дрейфовал небольшой корабль. Очень небольшой, типа «Звёздный странник» — некогда популярный среди мелких торговцев, старателей и колонистов-одиночек лет двадцать назад. Сканеры выдали безрадостную картину: множественные микропробоины на корпусе от космической пыли и мелких осколков, отсутствие энергии в основных системах, жизнь на борту поддерживал лишь аварийный генератор, работавший на последних парах.

Я почувствовала, как у меня рефлекторно сжался желудок. Классическая ловушка? Возможная, даже вероятная тактика Ордена — расставлять по случайным, но вероятным маршрутам беглецов подобные «приманки», расчёт на чью-то остаточную жалость или простое любопытство.

Но что-то другое, более приземлённое, зацепило мой опытный взгляд. Модель корабля. Устаревшая, допотопная, ни один флот не стал бы использовать такое старьё в качестве приманки — это выглядело бы слишком неестественно. И характер повреждений... они не были похожи на результат энергичного, но точечного боя. Скорее, это следы гранатомётного залпа с очень близкой дистанции — грубая, топорная работа. Пиратская работа. И едва читаемые, стёртые опознавательные знаки... они не были знакомы, не несли кодов Ордена. Это был не военный корабль, не замаскированная засада, и уж тем более не корабль Повелителей, чьи технологии были непостижимы и совершенны.

Любопытство, острое, колючее и совершенно неожиданное, кольнуло меня где-то глубоко внутри, под грудой закалённой стали и обугленной боли. Это было первое за долгие дни чувство, которое вырвало меня из порочного, самокопательного круга собственных мыслей и воспоминаний.

«Серая муза», повинуясь лёгкому движению моих пальцев по джойстику, плавно, почти бесшумно, как призрак, приблизилась к дрейфующему судёнышку. Сканеры работали на полную мощность, прощупывая каждый сантиметр обшивки, каждую щель. Ни малейших признаков скрытых двигателей маневрирования. Ни следов замаскированных оружейных батарей или пусковых установок. Ни тепловых сигнатур, кроме одной-единственной, слабой и прерывистой, в районе кормового жилого отсека. Корабль был настоящей руиной, плавающим саркофагом, медленно умирающим в безмолвии.

Я не знала, что мной двигало в тот момент. Жажда хоть какого-то, даже мимолётного контакта после недель полного, давящего одиночества? Глупая, остаточная, невытравленная до конца надежда на то, что в этой жестокой галактике ещё есть что-то, кроме насилия, предательства и боли? Или просто насущная, острая необходимость доказать самой себе, что я ещё не полностью превратилась в того монстра, каким видел меня Вейл, способного лишь убивать, брать и бежать?

Я провела рукой по горлу, сглотнув подступивший горький ком, и большим пальцем активировала внешний широковещательный коммуникатор. Голос прозвучал нарочито грубовато, с акцентом космопорта низкого пошиба, каким пользовались контрабандисты и вольные торговцы.

— Эй, ты, на дрейфе! Слышишь? Это независимый траулер «Серая муза». У вас там всё в порядке? Твои показатели кричат о полном и окончательном бедствии. Отзовись!

Ответа не было. Только тихое, мерзкое, успокаивающее шипение космических помех, будто сама вселенная насмехалась над моим порывом.

— Слышь, корабль! Отвечайте! Я не из патруля, не из орбитальной полиции, если ты чего боишься. Предлагаю помощь. Топливо, медикаменты, еда. Отзовись!

Снова тишина. И тогда я услышала это. Слабый, едва уловимый, пробивающийся сквозь помехи и шипение статики звук. Не голос. Не попытку выйти на связь. Тихий, надрывный, безутешный, бесконечно одинокий плач. Детский плач.

Ледяная, сжимающая рука сдавила моё сердце, вытеснив одним махом всё остальное — подозрительность, расчёт, ярость. Без всяких команд, на чистом, животном инстинкте, мои руки уже сами запускали протокол сближения и стыковки, пальцы порхали по сенсорным панелям, отдавая тихие, чёткие команды. Все мысли о возможных ловушках, об Ордене, о Повелителях испарились, уступив место странному, забытому, щемящему чувству. Остался только этот тихий, беспомощный звук, такой знакомый и такой чужой.

Трап «Серой музы» с тихим, уверенным гидравлическим шипением состыковался с аварийным, полуразрушенным шлюзом чужого корабля. Я на автоматизме взяла тяжёлый, проверенный армейский бластер — старые привычки умирают последними, — и шагнула в темноту переходного тоннеля, чувствуя, как сжатый воздух с шипом заполняет небольшое пространство, выравнивая давление.

Внутри пахло смертью. Едким озоном от сгоревшей проводки, горелой изоляцией, сладковатым, тошнотворным запахом разложения и — страхом. Он витал в воздухе, осязаемый и тяжёлый. Аварийное освещение мигало, отбрасывая безумные, прыгающие тени на обгоревшие, покрытые сажей и копотью стены. Под ногами хрустела стеклянная крошка разбитых дисплеев и плат. Я двинулась на едва слышный звук, мои сапоги глухо, мерно стучали по металлическому полу, нарушая гнетущую, неестественную тишину этого склепа.

Я нашла его в крошечной, похожей на клаустрофобную норку каюте, прижавшимся в самом дальнем углу, под развалившейся коечной рамой, заваленной обломками панели потолка. Маленький мальчик. На вид лет пяти, не больше. Он был совсем маленький, худенький, закутанный в потёртое, но чистое, даже выстиранное одеяльце с вышитыми на нём наивными звёздочками. И он был... не совсем человек. Не совсем.

Его кожа имела лёгкий, благородный оливковый оттенок, а из-под спадающих на высокий, умный лоб серебристых, тонких как паутинка волос выглядывали изящные, чуть заострённые кончики ушей. Тальв. Ребёнок тальвийских переселенцев. Его огромные, не по-детски серьёзные и глубокие глаза, цвета летнего неба после дождя, были полны непролитых слез и смотрели на меня с немым, животным, абсолютным ужасом. Он вжался в угол, стараясь стать ещё меньше, стать частью тени, и его маленькие, хрупкие плечики мелко, часто дрожали.

— Эй... — мой собственный голос прозвучал неожиданно хрипло и с непривычной, забытой мягкостью. Я медленно, плавно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки, убрав бластер за спину, насколько это было возможно. — Тише, малыш. Тихо. Всё хорошо. Всё уже позади. Я не причиню тебе вреда. Видишь? Никакого оружия. Видишь?

Он не ответил, не шевельнулся, только всхлипнул глухо, из самой глубины души, и затрясся ещё сильнее, пытаясь закусить губу, чтобы не заплакать громче, чтобы не выдать себя.

— Меня зовут Сера, — сказала я, всё так же тихо, подбирая слова, которые давно не использовала. — Я пришла помочь. Ты один тут? Совсем один?

Мальчик молча, почти незаметно, кивнул, не отводя от меня широко раскрытых, полных слёз и ужаса глаз.

— Где... твои мама и папа? — спросила я, уже догадываясь, почти зная ответ, чувствуя холодок в животе.

Его личико, такое утончённое и хрупкое, исказилось от новой, свежей волны горя и осознания. Он молча, с трудом, вытащил из-под одеяла маленькую, сжатую в крошечный кулачок руку и дрожащим, бледным пальчиком указал куда-то в сторону носовой части корабля, туда, где должна была быть пилотская рубка.

Я медленно, тяжело поднялась, кости ног похрустывали.

— Хорошо. Я поняла. Подожди тут. Я сейчас. Я вернусь.

Я прошла туда, чувствуя, как по спине бегут леденящие мурашки, а моя собственная, предательская рука снова сама тянется к рукояти бластера, ища утешения в привычной тяжести оружия.

В пилотской кабине я всё поняла с первого взгляда. Тела двух взрослых тальв — мужчины и женщины в простой, практичной, поношенной одежде колонистов — всё ещё были пристёгнуты ремнями к своим креслам. На их благородных, утончённых лицах с высокими скулами и острыми, чувствительными ушами застыли маски последнего, безмолвного ужаса и невыносимой боли. Приборная панель была разворочена в хлам прямым попаданием из гранатомёта или залпом из небольшой корабельной пушки. Пиратская работа. Быстрая, жестокая, беспощадная и абсолютно беспричинная. Они убили родителей, ограбили корабль, сняли с него всё, что представляло хоть какую-то ценность — генераторы, навигатор, провиант, — и оставили дрейфовать как никчёмный мусор, даже не потрудившись проверить, нет ли на борту выживших. Просто бросили на произвол судьбы в ледяной, безразличной пустоте.