Есть у меня литературоведческий труд, написанный кем-то из академиков, и этот академик там утверждает, что Пруст так и не разъяснил, отчего Сван женится на Одетте после того, как охладел к ней. Тем, кто знаком с творчеством Пруста, известно, что Одетта – женщина вовсе не строгих правил, женщина низких нравственных качеств. Ей хочется, чтоб Сван женился на ней (а Сван, напомню – весьма состоятельный французский еврей). Безумно влюблённый в неё, Сван отказывается взять её в жены, поскольку прекрасно понимает: женись он на этой женщине, не просто иноверке, но иноверке не слишком приятной в общении, родные наверняка от него отрекутся. Ну а затем, пережив безрассудную страсть к Одетте, он на ней женится. Отчего? Причина – внебрачная дочь, рождённая от него Одеттой. Сван чувствует за собой обязанность «узаконить» дочь, и у Пруста обо всём этом сказано. Сказано!
Однако вот вам, пожалуйста: академик, пишущий книгу о Прусте, этого не заметил. Возможно, не прочёл этих страниц, или уж как там, и не понял, отчего Сван женился на Одетте, и это, по-моему… САМЫЙ СМАК. Ну, вы-то, конечно, скажете: «О да, ничего невозможного: Сван – как раз человек из тех, кто именно так и поступил бы в подобных обстоятельствах». Пруст прав, всё уловил верно. О’кей, по-моему, я в полном праве критиковать этот литературоведческий труд. Пруста давно с нами нет, сам за себя он не вступится, а если Пруст не в состоянии оборониться, мы, ныне живые, просто обязаны заступаться за него в случаях вроде этого, давать отповедь тем, кто предъявляет ему ложные обвинения.
П. Р.: В то время как Пруст скорее показывает, чем объясняет, академик-литературовед жалуется, что ему ничего не объясняют, а показываемого не видит.
Дж. В.: С читателями так происходит сплошь и рядом. Встречаются читатели, не понимающие, что персонаж – врун, только из того, что он изображён постоянно врущим. Писатель ведь не объясняет: такой-то и такой-то, дескать, врун, вот до некоторых читателей и не доходит, что персонаж лжёт. Вот они и недоумевают: отчего это он так говорит? На самом-то деле всё вовсе не так! А он попросту говорит то, что ему выгодно. В этом вся и причина.
П. Р.: Тут мне сама собой вспоминается беседа Севериана с Валерией из «Тени палача», когда Валерия расспрашивает о Башне Мук, где всякий, кто ни попадёт туда, умирает в страшных мучениях. Севериан отвечает на её вопрос буквально, говорит, что такой башни нет, что это уж наверняка сказки. Поскольку он понимает вопрос буквально, ответ его совершенно верен: ведь далеко не всякий, попавший в Башню Матачинов, находит там смерть. Некоторых освобождают, некоторые, просидев там долгие годы, сходят с ума, однако ответ Севериана указывает, что он преследует собственную выгоду. Всё это подталкивает читателя к заключению, что в силу той же причины Севериан и пишет, несколько кривя душой ради собственной выгоды.
Дж. В.: Да, но в данном случае он никакой выгоды не преследует. Он отвечает так, поскольку Валерия рассматривает Башню Матачинов с собственной точки зрения, с позиции возможного клиента, а у Севериана точка зрения собственная, точка зрения одного из палачей, правящих в Башне Матачинов своё ремесло. У Честертона где-то сказано примерно то же – что судья не способен оценить устрашающее величие зала суда, так как для него это просто рабочее место. Собственный кабинет.
П. Р.: Вот мы и снова вернулись к субъективности восприятия. Два человека воспринимают одно и то же под разным углом.
Дж. В.: Совершенно верно. Однако о собственной выгоде Севериан в разговорах тоже не забывает.
П. Р.: С учётом сказанного вами об академиках-литературоведах и о том, что лучшие из литературоведов открывают читателю путь к пониманию высокой литературы, как вы относитесь к академическому изучению собственного творчества? Учёные уже уделяют ему кое-какое внимание, и, стоит надеяться, их интерес к вам со временем возрастёт.
Дж. В.: Меня это не на шутку смущает. Я отнюдь не уверен, что мне хватит духу выдержать пристальное внимание к моей работе со стороны людей вроде вас. Неуютно от этого как-то, будто меня на позор выставляют, а подобные чувства, надо думать, не нравятся никому.
П. Р.: Вот уж не думаю, чтоб кому-либо из нас пришло в голову вас осрамить.
Дж. В.: Ну, я вовсе не имею в виду, что они делают это намеренно, но если сидишь за столом, забавляешься, делая наброски, а кто-то вдруг принимается подбирать все до единого выброшенные листки и говорить: «О, да это же высокое искусство, посмотрите на то, посмотрите на сё», – ощущения возникают, мягко говоря, странные.
П. Р.: Да, понимаю. Академические исследования научной фантастики и фантастики предположений предпринимаются всё чаще и чаще, особенно в Британии. В Ливерпульском университете ей посвящена особая магистерская программа. Одобряете ли вы всё это, или НФ, на ваш взгляд, нужно оставить в покое, как было раньше?
Дж. В.: Моя бы воля, хотя меня, очевидно, никто не спросит, я бы оставил её в покое. Возможно, когда-нибудь положение и изменится, но, на мой взгляд, в наше время опасность со стороны скверных научных работ намного превосходит потенциальную пользу хороших, добросовестно выполненных исследований. Поскольку исследования ведутся, я могу лишь в какой-то невеликой мере, самую малость, способствовать их превращению в доброкачественные научные работы. Хорошие исследования не причинят почти никакого вреда, а вот пользы принесут множество, что нам с вами и нужно.
Однако опасность поворота научно-фантастической критики куда-нибудь не туда весьма, весьма велика. Множество академических исследований предпринимаются не оттого, что данному учёному понравилось данное произведение, но лишь постольку, поскольку за это платят. Книгу он читает без малейшей симпатии, свысока, после чего разражается обвинениями, которых она – по крайней мере, на мой взгляд – в действительности совсем не заслуживает. Взять книгу и сказать, что она должна действовать так-то и так-то, но не действует, а это неверно, проще простого. Но, может, автор вложил в неё какую-нибудь другую идею?
П. Р.: Что бы вы сделали, будь у вас полномочия задавать стандарты критики в области НФ?
Дж. В.: Прежде всего избавился бы от идеи, будто вся научная фантастика, или всё фэнтези, или вся – подставьте сюда, что пожелаете – должны писаться с отсылками к современным социальным условиям, будто каждый космический корабль, приземляющийся на Марсе, должен метафорически отражать нечто, происходящее в данный момент на Земле. Конечно, метафорой-то он служить может, но вовсе не обязательно. Космический корабль, приземляющийся на Марсе, может быть уймой самых разных вещей. Даже всего-навсего космическим кораблём, приземляющимся на Марсе.
П. Р.: Да, по-моему, изрядно устаревшая одержимость метафорическими прочтениями подобного рода в исследованиях НФ встречается довольно часто.
Дж. В.: Вот именно. И некоторые с маниакальным упорством применяют этот подход вообще ко всему, что читают. Порой он, конечно, себя оправдывает, но чаще всего неуместен.
П. Р.: Помимо академических исследований, вы также скептически относитесь к курсам литературного мастерства в университетах и колледжах. Как по-вашему, можно ли научить человека писать?
Дж. В.: Да, в определённой мере. Человека можно научить писать в том же смысле, что и играть на скрипке или играть в баскетбол. Разумеется, при наличии изначального желания и личной заинтересованности. Кроме этого, не помешает талант – склонность, способности к данному занятию. Если у человека координация гораздо ниже среднего, очень хорошим скрипачом либо баскетболистом ему, скорее всего, не бывать, зато он вполне может стать превосходным математиком, поскольку здесь координация не нужна.
