П. Р.: А приходилось ли вам, вдруг загоревшись новой идеей, откладывать на потом историю, над которой работали, и браться за эту новую идею? Или вы в таких случаях откладываете работу над новой идеей до завершения начатого?
Дж. В.: Обычно я откладываю новую идею до завершения истории, над которой работаю. Иногда продолжаю работать над той же историей, уделяя какое-то время и новой идее, особенно если одна из двух вещей невелика. Чтобы одновременно работать над двумя полноценными книгами – такого, признаться, я за собой не припомню, если только это не части единого цикла: цикл, прежде чем заниматься вычиткой и редактурой каждого тома, нужно завершить целиком.
П. Р.: А есть ли у вас установленный порядок работы над историей после того, как в голове созрела первоначальная идея? Есть ли определённый процесс её обработки?
Дж. В.: Обыкновенно я сцепляю её с полудюжиной других идей. Идей настолько ярких, чтоб вытянуть всю историю в одиночку, не так уж много. Имеются, конечно, однако не в изобилии. Объединение нескольких идей в одной истории, по-моему, принцип прекрасный: ни одной не придётся тащить весь груз целиком. Таким образом, мне прежде всего нужно взболтать как следует мысли в голове. Тогда и становится ясно: «Вот эта идея подходит к этому персонажу», или: «Об этом персонаже я не пишу», или: «Вот замечательный персонаж, только применения ему до сих пор не нашлось, однако персонаж всё-таки замечательный, а стало быть, извлечём-ка мы его из закромов и вставим сюда».
Ну а дальше нужно решить, с чего начинать историю, каким образом излагать, от первого ли лица или от третьего. Если пишешь давно и помногу, такие вопросы в большинстве случаев решаются едва ли не сами собой. Случается, со временем понимаешь, что начал историю не с того места, или что её нужно рассказывать от третьего лица, а не от первого, или ещё что-то вроде… но при наличии писательского опыта такое бывает редко.
П. Р.: Выходит, главное – тот самый процесс синтеза, о котором мы говорили, вспоминая «Двери найдутся»?
Дж. В.: Да, в синтезе всё и дело.
П. Р.: И перед началом работы вы уже отчётливо понимаете, чем история кончится?
Дж. В.: Да. Правда, не всегда понимаю верно, однако, начиная работу, финал представляю себе вполне ясно. А если приходит в голову лучшая концовка, использую её. Нередко в голове возникает по нескольку идей завершения, и тогда я стараюсь использовать их все. Расставив идеи в верном порядке, можно достичь куда большего, чем остановившись на любой из них. Но, чтобы начать путь как следует, без отчётливого представления, чем он закончится, не обойтись.
Вот если я сейчас выйду из дома и побреду куда-нибудь наугад, в буквальном смысле этого слова, далеко мне не уйти. Спустя месяц, скорее всего, не пройду и ста миль. Истории такое совсем ни к чему. Однако гораздо чаще возникает другая проблема: думаешь, будто идёшь туда, а под конец забредаешь сюда. Приходится возвращаться назад, править текст, поворачивать ход истории так, чтоб теперь уж она наверняка пришла куда следует.
П. Р.: То есть создание произведения для вас весьма сродни путешествию? Помогает ли подобный взгляд в построении его структуры?
Дж. В.: Ну, прежде всего эта метафора напрашивается сама собой. И, разумеется, в основе множества историй действительно лежит путешествие. К примеру, странствия Галахада в поисках Грааля или ещё кого-либо в поисках чего-либо. В некоторых случаях путешествие может оказаться мысленным или нравственным, и это ещё не всё. Но, как бы там ни было, путешествие есть путешествие. Возьмём конкретный пример: совсем недавно я написал рассказ под названием «Волчатница». Рассказ о женщине, нанятой для освобождения диких волков из национального заповедника людьми, полагающими, что дикие волки должны жить в диких лесах. Это, в каком-то смысле, тоже история о путешествии, поскольку героине приходится ехать туда, за волками, а после вывезти их на волю. Поначалу у неё складывается впечатление, будто волков нужно будет передать тем, кто займётся их окончательным освобождением, но затем выясняется, что волков следует выпустить на волю самой. Чем история кончится, я знал с самого начала. Прежде чем она началась, героиня уже заботилась о двух скотчтерьерах, принадлежавших семейной паре, отбывшей на отдых в Европу. В финале истории героине надлежало осознать, что заботилась она о псах Господа, заменяя собою Его, и на том сказка, в общем и целом, заканчивалась. Но тут я начал играть с раздумьями, что она будет делать дальше, что могут сказать о случившемся скотчтерьеры, всё ещё остающиеся на её попечении, и так далее. Из этого выросла вторая концовка, вот я обе и соединил. Там есть такой эпизод: встаёт она на колени, в снег, и говорит: «Господи, доверив мне своих собак, пусть всего лишь на день, ты доставил мне великую радость, оказал великую честь, и я буду счастлива позаботиться о них снова, когда только пожелаешь». И тут она понимает, что Господу нужно не только это. Что ей нужно сделать нечто большее. И тогда новое появление псов служит подтверждением, оценкой её чувств, свидетельствует: ещё одно дело сделано, на очереди следующее.
П. Р.: Не возникало ли у вас соблазна в подражание Джону Фаулзу написать что-либо с двумя альтернативными концовками?
Дж. В.: Да, соблазн возникал, но я ему, кажется, так ни разу и не поддался. И от идеи этой мне, говоря откровенно, как-то не по себе. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, однако до сих пор ни одного подобного примера за собою не помню. Обычно, видя два возможных пути, я стараюсь пройти обоими, а не говорить читателю в конце: «Ну, а теперь мы, пойдя в эту сторону, придём на ярмарку, а пойдя в ту, к морю». Мне обычно хочется отправиться одновременно и к морю, и на ярмарку.
П. Р.: В «Радостях писательской жизни» из «Замка Выдры» вы проводите черту, причём черту довольно-таки жирную, между литературоведами и романистами. Такое чувство, будто особого уважения к литературоведам вы не испытываете.
Дж. В.: Я всей душой уважаю задачу, которую литературоведам следовало бы решать. Но подавляющее большинство литературоведов – как правило, прекрасно одетых, превосходно оплачиваемых, самоуверенных особ того или иного сорта – считаю жуликами и притворщиками. Вот это обстоятельство мне не нравится очень, поскольку дело, для которого они нужны, которым должны заниматься, чрезвычайно важно. Ну а притворщики, пустышки лишь отравляют колодец, причём колодец, отчаянно необходимый нам всем.
П. Р.: Что же вы считаете их основной задачей? Чем они, по-вашему, должны заниматься?
Дж. В.: Прежде всего, как можно более вдумчиво, с величайшим почтением читать, комментировать, разбирать лучшие образцы английской литературы, по существу, открывая их для людей, затрудняющихся разобраться в них самостоятельно. Однако литературоведы этим не занимаются. Сколько раз я, сидя в аудиториях, слушал литературоведов, этак свысока, менторски, отзывавшихся о Шекспире! Имея перед собой всего Шекспира для чтения и изучения, никто из них не сумел бы дополнить шекспировскую комедию – самую плохонькую из комедий Шекспира – хотя бы одной достойной сценой. Не им, не им бы его поучать…
А что касается обозревателей, особенно обозревателей из фэнов, за ними я отметил, в частности, стойкую привычку иметь дело только с писателями, ныне покойными, поскольку покойник не в состоянии им что-либо возразить. В точности то же самое, кстати, справедливо и для профессоров-литературоведов. Изрекают ужасные вещи, но всякий раз поражаются до глубины души, если писатель отвечает: «Неправда, там этого нет, у меня сказано вовсе не так», – и начинает спор. Каждый из них глубоко убеждён, будто сам он абсолютно вне критики, а с чего бы? С чего? По-моему, их писания – столь же «законный» объект для критики, как и любые другие тексты. Если кто-то пишет критическую статью о романе, по-моему, кто-то другой имеет полное право написать критическую статью и об этой статье.
