П. Р.: Однако же вы всё равно считаете его публикацию одной из вершин карьеры.
Дж. В.: О да. Знаете, я ведь молился о том, чтоб дожить до его публикации, и обещал Господу, буде он откликнется на мои молитвы, более не просить ни о чём подобном – и не прошу, хотя очень хотел бы увидеть изданными книги, над которыми работаю сейчас, если никто не против. Хотел бы дожить и до их публикации.
П. Р.: После издания «Пятой головы Цербера» вы удостоились невероятных похвал и нескольких самых престижных премий, особенно за «Книгу Нового Солнца».
Дж. В.: Что ж, верно. Известность «писателя для писателей» я приобрел задолго до того, как первый том «Книги Нового Солнца» отправился в печать, однако особой известности в кругах читателей – даже тех, кто читает произведения вроде моих – не снискал. Вот среди других писателей к тому времени стал неплохо известен, главным образом, благодаря публикации «Пятой головы Цербера», первой части «Пятой головы Цербера в трёх повестях». После этого другие писатели начали пристально следить за моей работой, что мне изрядно польстило… и, говоря откровенно, льстит до сих пор.
Ну а «Пятую голову Цербера» я написал для Милфордской конференции писателей-фантастов, и повесть оказалась слишком длинна. А Дэймон Найт, ведущий конференции, решил, что обязывать всех участников семинара читать такие объёмы не стоит, и вложил в середину рукописи записку: «Теперь вы прочли первые десять тысяч слов, и это всё, что требуется для участия в обсуждении. Если хотите, на этом чтение можете прекратить». По-моему, предложением не воспользовался никто. По-моему, все прочли повесть от начала и до конца. Мне кажется, лучшего, изящнейшего комплимента для писателя, сколько ни раздумывай, не изобретёшь.
Знаете, сам я начинаю по дюжине книг и рассказов на каждую вещь, дочитываемую до конца, поскольку читаю лишь до тех пор, пока не пойму, что на это не стоит тратить время и силы. Возможно – да-да, бывает и такое, – некоторые книги или рассказы при скверном начале с развитием действия становятся много лучше, нужно только запастись терпением, однако подобное случается крайне редко. К тому же в подобных случаях довольно скоро становится ясно, что ты идёшь в горку, что дела улучшаются, но если страниц через десять… ну, пусть через двадцать подобного чувства не возникает, мне, как правило, не хватает усидчивости, не говоря уж о желании продолжать.
Терпеть не могу читать тексты, которые постоянно хочется переделать, переписать: за этими побуждениями о содержании забываешь вмиг. Нет, я хочу читать и говорить: какой, дескать, расчудесный абзац, как он, автор, этого добился? И приглядываться, присматриваться как, и просвещаться, учиться у автора чему-нибудь новому. Вдобавок, читая такой абзац, получаешь колоссальное… ну, «колоссальное», это, пожалуй, чересчур громко сказано… изысканное, утончённое удовольствие. Текст сияет. Сверкает. Искрится. «Как это он умудрился?» – спрашиваю я… но, увы, подобное случается гораздо реже, чем мне хотелось бы.
П. Р.: Вот вы говорите, что начинаете около дюжины книг и рассказов на каждое произведение, дочитанное до конца, однако сами на сегодняшний день завершили более сотни рассказов и почти два десятка романов. Напрашивается неизбежный ужасный вопрос, тот самый вопрос, от которого я твёрдо решил воздержаться: где вы берёте идеи?
Дж. В.: Ну, об этом я могу рассказывать, покуда вам хватит терпения слушать. Пожалуй, вопрос и вправду ужасен, а ответ… да везде. Телевизор, правда, идеями не богат, зато всё остальное, что только есть под солнцем, в смысле идей – сущий рог изобилия. Множество идей я черпаю из прочитанного, а особенно из неверных истолкований читаемого: читаю, воображаю себе что-либо и думаю: «О, а вот это интересно», – возвращаюсь назад, глядь, а в тексте-то ничего подобного нет… однако то, что я себе напридумывал, остаётся по-прежнему интересным. Вообще, идеи подкидывает всё вокруг: те, с кем знакомишься, то, что видишь, и воспоминания, и даже сны. Историй, навеянных снами, я написал около полудюжины.
П. Р.: А не случалось ли вам отыскивать идею для истории в одном-единственном слове?
Дж. В.: Бывало, бывало. Случалось. Правда, странное это дело: казалось бы, слово совершенно обычное, однако его вдруг видишь совершенно по-новому. Почти как религиозное откровение, по крайней мере, насколько я сведущ в этом вопросе. Нет, ничего нового при этом не узнаёшь – скорее, гораздо глубже понимаешь нечто уже известное. Наподобие переживаемого под наркотиками. Помнится, я читал об одном человеке, принимавшем ЛСД. Как он, глядя на собственные ботинки, понял: ботинки – для ног. Мысль вроде бы совершенно обычная, однако он осознал это на куда более глубоком уровне. Оценил всю её глубину, а подобная глубина есть во всём… ну, почти во всём. Находишь какое-нибудь слово либо фразу – по-моему, разницы между тем и другим нет никакой, внезапно чувствуешь его глубину… и никакие наркотики для этого не нужны.
По-моему, разница между переживаемым под наркотиками и подобными откровениями в том, что под наркотиками, очевидно, с откровением ничего сделать нельзя, а если и можно, то лишь в крайне редких случаях. Когда же такое случается на трезвую, так сказать, голову, перемена в сознании остаётся с тобой навсегда. На что можно употребить эту непреходящую перемену? К примеру, написать о ней рассказ. Возможно, это даже лучшее из всего, что с нею можно сделать, поскольку старания изложить хоть часть пережитого озарения на бумаге так, чтобы поделиться им с читателями, тоже чего-то да стоят. Ну а разница между откровением и написанным рассказом такова же, как разница между самим рассказом и его кратким изложением. Написать краткое изложение некоей истории проще простого (именно это нам всем приходится проделывать постоянно, в ответ на расспросы о содержании новых книг), но чтобы вправду понять, о чём говорится в новой истории, её необходимо прочесть. Причём порой дважды, а то и трижды, особенно если читаешь наскоро, не слишком внимательно в первый раз.
П. Р.: Не могли бы вы вспомнить хоть пару конкретных историй, навеянных единственным словом, единственной фразой или единственным образом?
Дж. В.: Единственной фразой… То, что запомнилось мне навсегда – «Когда я был Мингом Беспощадным». Минг – это, конечно же, император Монго, злодей из «Флэша Гордона». Понятия не имею, с чего эта фраза пришла мне на ум, однако ж пришла и показалась мне весьма впечатляющей, весьма содержательной. Записал я её на каталожной карточке три на пять дюймов, которые называю карточками для идиотских идей, поскольку имею обычай записывать идиотские идеи, приходящие в голову, на таких карточках, где они обычно и находят себе могилу. Далее я играл с этой фразой около года, несколько раз пробовал превратить её в рассказ, так и начинающийся: «Когда я был Мингом Беспощадным»… но ничего путного из этого не выходило. Не выходило, хоть тресни. И только около года спустя я понял: нет, это не начало истории, а самый конец. А как только понял, что это концовка, сразу же сел за стол, бац-бац-бац – и вот он, рассказ, заканчивающийся словами: «Вот так у нас и обстояли дела, когда я был Мингом Беспощадным».
Ну а в самом начале карьеры я написал рассказ под названием «Горы как мыши», навеянный неверно истолкованной фразой из какой-то книги. Мне показалось, будто там написано «горы – что мыши», но нет, ничего подобного. На самом деле там было нечто куда более ординарное, но показавшаяся весьма содержательной фраза засела в голове накрепко. Начал я размышлять, что бы она могла значить, и решил так: пускай на этой планете горы будут чем-то наподобие подопытной зоны для испытаний, как у нас испытывают новые лекарства и прочее на подопытных мышах. Написал рассказ, отправил его Фреду Полу, в те времена редактировавшему «Galaxy», и получил обратно. Что рассказ послан Фреду Полу, я знать не знал, и знаком с Фредом Полом не был – возможно, даже не слышал о нем. Получил назад рукопись с простым уведомлением об отказе, подобно всем остальным моим произведениям в те дни, и всё тут. А рукописи я рассылал по адресам из алфавитного списка научно-фантастических изданий, и после «Galaxy» там следовал «If». Разумеется, о том, что «If» редактирует тот же Фред, я тоже не знал. Сунул рукопись в конверт, написал к ней сопроводительное письмо и отправил по почте. И получил от Фреда весьма лестный ответ, гласивший: «Рад, что вы показали мне эту вещицу снова. На мой взгляд, внесённые изменения пошли ей на пользу, и я её напечатаю, если вы согласны на гонорар в размере»… не помню точно, кажется, в размере двух центов за слово (то есть по низшей ставке). Ну я и согласился.
