М. М. Х.: Мне он очень понравился. (Рассказ представляет собой жутковатую сказку о сновидениях и Христе.)

Дж. В.: Вот и мне он из собственных рассказов нравится больше всех. По-моему, близким к тому, чего я хотел добиться, садясь за работу, выходит примерно один рассказ из двадцати… но, ясное дело, здесь я могу ошибаться. Ещё из любимых могу назвать «Уэствинда» и «Марионеток».

М. М. Х.: Что повлияло на ваше творчество сильнее всего остального?

Дж. В.: Очевидно, некоторые впечатления ярче, сильнее других. Вероятнее всего, первые, имевшие какое-либо значение, произвели на меня книги о стране Оз и обе сказки об Алисе, прочитанные мною в детстве. Вне всяких сомнений, огромное влияние на меня оказал Г. К. Честертон. И Борхес, тоже в своё время подпавший под влияние Честертона. И Диккенс… и Г. Дж. Уэллс… и Брэм Стокер… и Мервин Пик. И современные писатели. Р. А. Лафферти, Урсула К. Ле Гуин, Дэймон Найт повлияли на меня не столько как на писателя, сколько как на редактора. По-моему, редактора лучше Найта, наверное, не было и не будет.

М. М. Х.: Каковы ваши основные цели?

[Похоже, Джин ошеломлён. Наблюдать за ним, когда он вправду обдумывает вопрос, прежде чем ответить – сущее удовольствие.]

Дж. В.: Ого… О-го-го. [Вновь напряжённая пауза.] Пожалуй, мне очень хотелось бы стать действительно, действительно хорошим, превосходным писателем. Одной из вещей, на постижение которых у меня ушла четверть жизни, стало вот что: единственный путь к настоящему успеху – заняться тем, к чему более всего способен. Я ведь один из несчастных ребятишек, оказавшихся достаточно сообразительными, чтоб стать второсортными математиками. Однако для математики одной сообразительности мало: тут нужен настоящий талант, гениальность своего рода. Ну а литература, по-моему, выходит у меня лучше всего и радость, конечно же, приносит немалую.

М. М. Х.: Не могли бы вы рассказать вкратце, каким образом на свет появилась тетралогия о палаче?

[Джин видит мой вопрос насквозь и тут же устремляется в атаку.]

Дж. В.: О! Вот и оно! Меня постоянно спрашивают: какая идея привела к созданию такого-то рассказа?

М. М. Х.: Действительно, вопрос расхожий…

Дж. В.: Сейчас я даже вряд ли припомню всё, соединившееся в истории о палаче. Одной из этих вещей был некий мистический, либо псевдорелигиозный, элемент, который мне хотелось туда привнести. В какой-то момент меня поразила внезапная догадка: а ведь Иисус, распятый на деревянном кресте, сам был плотником! А крест для его казни, по всему судя, также соорудил плотник, а в Евангелиях, хотя и сказано, что Иисус был плотником, упомянуто лишь об одной вещи, изготовленной его собственными руками. Итак, Евангелия повествуют о единственной вещи, созданной самим Иисусом Христом. Известно ли вам, о какой?

[В ожидании ответа Джин подаётся вперёд, грозит пальцем внезапно онемевшей студентке, забывшей о выполнении домашнего задания.]

М. М. Х.: Нет.

[Голос Джина звенит от возбуждения, Джин хлопает в ладоши, откидывается на спинку кресла.]

Дж. В.: Это был бич! Не верите – возьмите, перечитайте Новый Завет. Сделал он бич, которым изгнал из храма торговцев с менялами. И всё это, пришедшее мне в голову, неизвестно отчего показалось немаловажным. Символическим. А с другой стороны, как раз в то время меня начали беспокоить мысли о том, что мои произведения недостаточно наглядны… что я склонен к излишнему многословию, к излишней заумности…

[Обдумывая всё это, я слегка обмякаю, разваливаюсь в кресле и понимаю, что меня клонит в сон куда сильней, чем хотелось бы.]

М. М. Х.: Не могли бы вы дать нам пару-другую намёков насчёт «Когтя миротворца»?

[Тут я неудержимо зеваю, и Джин немедля пользуется возможностью повеселиться.]

Дж. В.: Ох, берегитесь, если задремлете во время этого интервью! [Оба смеёмся, и я не без труда выпрямляюсь.] Ну что ж, как вы уже знаете, Коготь Миротворца – это чудесный драгоценный камень, подсунутый Севериану Агией в первой книге… и, правду сказать, какой-либо непосредственной связи с какими-либо странными происшествиями за ним не числится. Да, во второй книге происходит кое-что неоднозначное, кажущееся чудесами, но поддающееся и вполне рациональному объяснению… вот только рациональные объяснения трудновато принять на веру. Начало второй книги застаёт Севериана в деревне невдалеке от ворот, где завершается первая книга. Немалую часть следующего тома он проведёт в Обители Абсолюта – то есть в монаршем дворце, а под конец снова окажется в дороге, на пути в Тракс.

М. М. Х.: Откуда взялись названия для «Докторов и Островов»?

Дж. В.: Ну, первый из «Докторов», как вам, вероятно, известно, попал в номинационные списки «Небьюлы». Был это «Остров доктора Смерти и другие рассказы» – единственный, насколько мне известно, рассказ, проигравший пункту «Не присуждать». «Не присуждать» собрал больше голосов, чем тот рассказ. Впоследствии (происходило всё это пускай не в самом начале истории «Небюьлы», но близко к тому) выяснилось, что некоторые голосовали за «Не присуждать», полагая, будто таким образом воздерживаются от голосования в данной категории, а вовсе не голосуют за неприсуждение премии вообще… И вот, беседую я с Джо Хенсли (одним из лучших моих друзей, с которым я не виделся уже несколько лет), а он и говорит: теперь тебе нужно написать ещё рассказ, да под названием «Смерть доктора Острова», поскольку все скажут – э-э, вот нам и второй шанс! В последнее мне не поверилось, однако сама идея показалась такой замечательной, что я начал раздумывать, каким бы образом перевернуть изначальный рассказ вверх ногами и вывернуть наизнанку множество ролей, так, чтоб второй рассказ получился зеркальным отражением первого. С задачей я справился, и Джо оказался прав: рассказ удостоился «Небьюлы». А после жена моя говорит: три – сам, знаешь, число хорошее, значит, нужен третий рассказ… Так я и написал «Доктора острова Смерти», после чего решил, что все эти затеи с выворачиванием сюжетов и тем изначальных рассказов туда-сюда… ну, что с ними пора заканчивать.

М. М. Х.: Вы за то, чтоб «Небьюлы» вручались и дальше?

Дж. В.: Да. Премии ведь – отражение их вручителей. Если Американская ассоциация писателей-фантастов прогниёт насквозь, на этом кончится и «Небьюла». Прогниёт насквозь фэндом – утратит всякую ценность и «Хьюго». Ценность любой награды равна ценности тех, кто её присуждает, вот отчего среди служащих Вооруженных сил США медали сейчас не в особой чести.

М. М. Х.: Что вы можете сказать о современном состоянии литературы?

Дж. В.: Самое для меня очевидное на предмет литературы вообще – по-моему, среди ныне живущих нет романистов-гигантов, статью подобных башням… и ещё одно крайне странное, из совсем недавнего: поэзия на пороге смерти. Поэзия! Древнейшая разновидность мировой литературы, бульдожьей хваткой удерживавшая популярность этак около пяти тысяч лет… и вот сейчас её хватка внезапно дала слабину! Не час и не два размышлял я, в чём же тут дело, и, кажется, отыскал ряд обстоятельств, имеющих касательство к сей проблеме, но не уверен, что вправду нашёл ответ. Да, обвинять во всём школы, телевидение и так далее, конечно, проще простого, но обвинения вряд ли окажутся справедливыми… знаете, я готов поручиться: обойдите хоть весь этот отель, однако ни одного человека, способного назвать пять крупнейших из ныне живущих поэтов, вам найти не удастся.