Дж. Г.: Но захотят ли люди возвращать к жизни мифическую фауну? Не станут ли творить всякий китч на потребу толпе? Неужели вам не случалось, заглянув в лавку с любительскими поделками, видеть, как там плодят «искусство» в виде фигурок из перьев и ёршиков для трубок?

Дж. В.: Разумеется, некоторые начнут создавать монстров собственного изобретения. Но ведь создать нечто в рамках «классических» куда как сложнее и интереснее! Следует полагать, мы увидим не только драконов, но и динозавров, и вообще… Удивительно, как нелегко выдумать нечто в самом деле оригинальное! Вот я поразмыслил минутку, попробовал, и сразу, навскидку, придумал кентигра, да ещё женщину с кошачьей головой… но женщина с кошачьей головой – это древнеегипетская Баст, а мой кентигр очень похож на сфинкса!

Дж. Г.: Следующий вопрос хотелось бы задать в манере моих студентов, спрашивающих, скажем, о Борхесе. Зачем вы пишете так, что семь потов сойдёт, пока разберёшься, что к чему? Для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых («Приёмный отец» – ярчайший тому пример: история явно заканчивается подразумеваемым многоточием), эпизоды, где происходит не-пойми-что?

Дж. В.: Зачем я пишу так, что в произведениях нелегко разобраться? Не знаю… лично мне так не кажется. Конечно, я стараюсь писать как можно прозрачнее, не превращая истории в совсем иную историю, но… вы всерьёз утверждаете, что рассказы Борхеса трудны для понимания? Некоторые из них весьма заурядны (как та же «История Росендо Хуареса»), некоторые – блестящие подражания (например, «Сообщение Броуди»), некоторые – оригинальные шедевры (например, «Тлён, Укбар, Орбис Терциус»), однако все они прозрачны, точно стекло.

Вот вы спрашиваете, для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых, и приводите в пример «Приёмного отца». Без двусмысленностей не обойтись ни одной истории, стремящейся симулировать жизнь, поскольку жизнь ими полным-полна. Сегодня мы с женой ездили в музыкальный магазин, и я слышал, как она рассказывала продавцу, что, кажется, видела в другом магазине некоего выдающегося музыканта (я в музыке мало что смыслю и имени не запомнил), игравшего на пианино. Продавец ответил, что по соседству живёт музыкант, очень похожий с виду на того, о ком ей подумалось, и предположил, что на самом деле она видела нашего, местного, музыканта. Жена моя близорука, но очки носит редко, отчего и склонна обознаваться не реже любого другого – всего пару минут назад, в книжном, приняла за одного из знакомых человека совсем незнакомого. Я же не слишком прислушивался к словам продавца, хотя разговаривали они в какой-то паре футов от меня, да и, признаться, глуховат я слегка. Кого она видела? Музыканта, о котором упомянула, или же местного музыканта, упомянутого продавцом? А может, вовсе кого-то третьего, хорошего музыканта-любителя? А может быть, я превратно понял их разговор, поскольку не слышал его целиком? А не выдумываю ли я всё это, громоздя фантазии на фантазии, только затем, чтоб объяснить свою мысль? Несомненно одно: правды вам не узнать никогда.

Так или иначе, что вам неясно в концовке «Приёмного отца»? У Митча появился отец, в котором он явно нуждается, у Паркера – причина жить дальше. Ясное дело, истории того и другого на сём не заканчиваются, однако история, которую рассказываю я, история о том, как они отыскали друг друга, завершена, отчего я и прекратил барабанить по клавишам.

Дж. Г.: Какие нюансы вашего творчества превращают вас скорее в «писателя для писателей», чем в «писателя для фэнов»?

Дж. В.: Лично я себя таковым не считаю, однако сложность любого произведения действительно лучше всего поймут и оценят собратья автора по ремеслу, будь то литература или любая другая разновидность искусства. На взгляд ребёнка, жонглер, жонглирующий красными, синими, золотыми и зелёными шариками, нисколько (по-моему) не хуже того, что жонглирует кинжалом, топором, факелом и бутылкой шампанского. Однако второй жонглёр – «жонглёр для жонглёров», тот, у кого не грех поучиться даже лучшим из них.

Дж. Г.: По-моему, в «Тени палача» двусмысленности, ассоциирующиеся у меня с вашим творчеством, заметно сдержаннее. Такое ощущение, будто вы больше не беспокоились, хватит ли для них места, поскольку, проделав изрядный путь, размяли ноги как следует, но, разумеется, в конце поозорничали от всей души. Архитектурную потребность остановиться у ворот я оценила в полной мере, однако вы нарочно, целенаправленно разожгли во мне любопытство, заставив невольно задуматься, что же находится за стеной и внутри стены. Не говоря уж о том, что меня здорово зацепили и персонажи, и мир, и атмосфера романа вообще. К примеру, Трискелю с Бальдандерсом сказать почти нечего, однако оба они живые в той же степени, что и сам Севериан.

Кстати, по-моему, до цвета сажи капюшон палача на обложке не дотягивает (согласна, достичь этого нелегко), зато балкон, на котором палач стоит, в точности таков, как нужно – прямо из Гауди.

Дж. В.: Блох на суперобложке выловить можно с полдюжины. Худший огрех – там палач будто бы носит рубашку… однако для суперобложки самое главное – отразить дух текста, и эта, по-моему, отражает его вполне.

Дж. Г.: Отчего вы выбрали в главные герои палача?

Дж. В.: Отчего я сделал Севериана палачом? Даже не знаю, что и ответить. Скажу так: мне просто захотелось написать именно ту книгу, которую я написал. Будь Севериан моряком либо полисменом, книга вышла бы совсем другой.

Пытка не кажется с виду насилием, поскольку в ней нет элемента борьбы.

Поверьте, о пытках я, работая над этими книгами, размышлял часами, часами! Здесь самое сложное – провести черту, отделить пытку от наказания. Вот если мне вздумается отшлёпать четырнадцатилетнего сына, будет ли это пыткой? Вздор! Вздумайся мне таким же манером отшлёпать человека взрослого (если, конечно, сил хватит), это, конечно же, тоже не будет пыткой – тем более что взрослый подобное выдержит куда легче мальчишки. Но если я (опять-таки, при условии, что хватит сил) начну бить сильней и сильней, со временем моя затея превратится в пытку по любым меркам. Следовательно, первое порой переходит во второе, а второе – в первое.

Кроме того, пытка, конечно же, может быть чисто психологической, безо всякого битья, ломания костей и прижигания раскалённым железом.

Дж. Г.: Не подкинете ли вы мне парочку дразнящих намёков по поводу остальных частей тетралогии, «Книги Нового Солнца»?

Дж. В.: Я мог бы подкинуть вам куда лучшие «дразнящие намёки», если б знал, какого рода намёки вас интересуют. Во всех четырёх книгах повествование ведётся от первого лица, от лица Севериана – это вам подойдёт? Если местом действия «Тени» от начала и до конца является Несс, то большая часть событий из остальных книг происходят вне его пределов. В «Когте Миротворца» Иона – человек на мерихипе, с которым Севериан сталкивается у Ворот Сострадания – станет одним из главных, важнейших героев… и так далее и так далее.

Дж. Г.: Насколько тетралогия близка к завершению?

Дж. В.: Сейчас я работаю над окончательной (или, возможно, предпоследней) редакцией четвёртого тома, «Цитадели Автарха». «Коготь» увидит свет уже в будущем марте. Третий том, «Меч ликтора», ещё никому не продан, и посему сообщить, когда его издадут, я не могу. Вне всяких сомнений, произойдёт это не раньше, чем через год с лишним от сего дня.

[Примечание: «от сего дня» – то есть с ноября 1980 г. – Дж. Г.]