Политически же я вольнодумец. Человек независимых взглядов. По одним вопросам согласен с крайними левыми, по другим – с крайними правыми, по третьим – с центристами. Не доверяю концентрации власти – хоть политической, хоть экономической. Ещё я убеждённый сторонник защитников окружающей среды. По-моему, мы – создания высшие в куда большей степени, чем полагаем, а животные куда ближе к нам, чем мы думаем. (Пожалуй, нас тут следовало бы назвать высшими животными).
Дж. Г.: Вы были единственным ребёнком в семье?
Дж. В.: Да, единственным. Что и чудесно, и в то же время ужасно – ужасно, поскольку в итоге оказываешься последним из рода, единственным, помнящим обычаи и вероучение ушедшей в небытие, затонувшей родины. Помню, как мы всей семьёй собирались в гостиной – мать, отец, я и мой пёс, Бутс. Того дивана, и кресел, и огромного библиотечного стола, и радио, и торшеров давным-давно нет, дом продан – от прошлого остался только я. Потребуется – даже не смогу доказать, что всё это не пригрезилось мне во сне.
Дж. Г.: По-моему, насчёт единственного ребёнка вернее не скажешь. Хранимые в руках всего трёх человек, ритуалы Дома подвержены частым изменениям, и я противлюсь этому, как могу, подменяя собственные ритуалы выдуманными, закреплёнными в памяти старыми.
Дж. В.: Рано или поздно вы спросите, как я начал писать, и посему скажу об этом прямо сейчас: писать я начал, когда мы с невестой жили в двухкомнатной меблированной квартире, надеясь сколотить денег на первоначальный взнос за кое-какую мебель, чтоб, наконец, съехать оттуда. Прошло два с лишним десятка лет, а с деньгами у нас до сих пор туговато.
Дж. Г.: Есть ли у вас некий определённый режим, распорядок литературной работы?
Дж. В.: Нет, распорядка литературной работы у меня нет – не могу я себе такого позволить. Пишу, когда есть силы, время и возможность. Напишу рассказ от начала до конца и опять начинаю с начала, а закончу – опять всё с начала… всё, что ни напишу, редактирую минимум трижды. Чаще всего требуется четыре редакции с лишним. Пересматриваю текст, пока не начну сомневаться, вправду ли изменения идут ему на пользу… и вот тут останавливаюсь, отсылаю написанное издателям. За следующую редакцию стараюсь не браться по меньшей мере неделю, и пользуюсь этой неделей, чтоб поработать над чем-то другим.
Каждый из черновиков, включая первый, печатаю на машинке, а затем расставляю пометки карандашом либо ручкой, что подвернётся под руку. Пытался работать под музыку с магнитофонной плёнки (классическую, другой не люблю) – совершенно никакой разницы: если работаю как следует, музыки просто не слышу. Вот кофе – да, помогает. И чай со льдом, и горячий чай, и снятое молоко. Правда, с кофе надо бы поумереннее, и с аспирином тоже. Закончив работать, иду перед сном прогуляться мили так на три, если позволяет погода, обычно где-то между девятью и одиннадцатью.
Дж. Г.: Джин, а что в писательской жизни досадней всего?
Дж. В.: Не хотел я об этом, но раз уж вы настаиваете… Сильнее всего досаждают мне люди, спрашивающие, под каким именем я пишу, как будто слышали обо всех писателях в мире, кроме меня. Недолгие расспросы обычно показывают, что эти люди в жизни не слышали ни о Соле Беллоу, ни об Эрике Йонг, ни о Нормане Мейлере.
Ещё – те, кто считает, будто у любого писателя имеются тысячи тысяч экземпляров всего, что он ни написал, присылаемые издателями задаром. (Как-то раз я попросил «Doubleday» прислать мне два экземпляра антологии вместо одного, поскольку в книгу вошло два моих рассказа. Не тут-то было, и, мало этого, просьбу мою они сочли смехотворной). И те, кто всерьёз спрашивает, сколько я плачу издателям за «печать» моих книг и рассказов. И те, кто полагает, что я, раз уж пишу научную фантастику, должен любить все низкопробные фантастические фильмы о монстрах, снятые от начала времён по сей день. Плюс «Космос 1999», «Затерянных в космосе», «Звёздный путь» (правду сказать, не всегда такой уж ужасный) и детские мультики по субботам с утра (хотя «Приключения Рокки и Буллвинкля», признаться, моя слабость). Это ещё не все, но хватит пока о досадном.
Дж. Г.: Какими писателями вы восхищаетесь? У кого чему-либо научились? С кем у вас, на ваш взгляд, есть что-то общее?
Дж. В.: Перечень авторов, которыми я восхищаюсь, у которых чему-либо научился, и с кем у меня, по-моему, есть нечто общее, окажется бесконечным. Дэймон Найт, Кейт Вильгельм, Джоанна Расс, Урсула Ле Гуин, Р. А. Лафферти, Сол Беллоу с Джоном Апдайком и ещё многие из ныне живущих. А также По, Пруст, Диккенс, Честертон, Флобер, Оруэлл, Тёрбер, Марк Твен, Мелвилл, Ирвинг, Ван Гулик, Кафка, Борхес, Достоевский, Булгаков…
Дж. Г.: Какие новые горизонты открывают ваши произведения? В чём вы стали первым?
Дж. В.: Даже не знаю, что на это ответить. Сказать: стараюсь, дескать, исследовать такие-то и такие-то новые горизонты, и не показаться при этом полным ослом, по-моему, невозможно. Допустим, я стараюсь высказать собственные взгляды на мироустройство по мере того, как развиваю их, но то же самое могут сказать о себе все серьёзные писатели – именно это и превращает их в серьёзных писателей. Стараюсь привнести хороший (по моим собственным меркам) литературный стиль и цельных персонажей в жанр, отнюдь не перегруженный ни тем, ни другим, но это вряд ли достойно именоваться «новыми горизонтами».
Дж. Г.: Вы присылали мне собственную библиографию, отметив в списке рассказы, ставшие «ключевыми». Что может означать «ключевой» в отношении рассказа?
Дж. В.: Ключевыми для себя я считаю произведения, в которых, по собственным ощущениям, впервые сделал что-либо действительно хорошо – справился со сказочным материалом в «Тхаге», высказал определённые религиозные воззрения в «Уэствинде», сыграл на использовании первого и третьего лица в «Острове доктора Смерти и других историях», плавно перешёл от реализма к фэнтези в «Чудесах электрослепоты», не говоря уж о примитивнейших изобретениях, изобретениях без изобретателей, которых ныне никто не замечает, в «Песни преследования»! И если «Песнь преследования» рассказывает о неизобретённых изобретениях каменного века, то «Солома» (разумеется, лишь отчасти) – рассказ о неизобретённых изобретениях Средневековья.
Кстати заметить, «Песнь преследования» – история о волке как тотеме. Вначале главному герою помогает хоть как-то сориентироваться племя волков, а затем он живёт в мире, где роли лося, льва, оленя, норки и так далее приняли на себя некие существа, наполовину подобные людям. Ещё, конечно же, можно вспомнить, что волк – символ зимы, а птицы символизируют собою весну.
Дж. Г.: Используете ли вы в произведениях собственную жизнь?
Дж. В.: Вир (рассказчик в «Покое») – человек, во многом похожий на меня самого. Нет, я вовсе не хочу сказать, что со мною случилось всё то же самое, однако душой мы схожи. Такки (герой «Острова доктора Смерти и других рассказов») – такой же ребёнок, каким был я, одинокий, наивный, замкнутый, а Николас (мальчик из «Смерти доктора Острова») – мальчишка, каким я мог бы и в некоторых отношениях очень хотел бы стать.
Дж. Г.: Мне кажется особенно восхитительным замысел «Женщины, которая любила кентавра Фола», идея технологии, возвращающей к жизни (и разрушающей) мифы.
Дж. В.: Идея технологии, «возвращающей к жизни» мифическую фауну, не просто восхитительна. Она реальна. Способность создавать кентавров и им подобных получит широкое распространение ещё при нашей с вами жизни. Когда я говорю об этом кому-либо, мне отвечают: о, нет, ну парочка самых влиятельных из учёных – ещё туда-сюда, но чтоб каждый… А вы поучиться сплайсингу генов со студентами третьего курса не желаете? Нет, я вовсе вас не разыгрываю. Колумбийский предлагает уже на будущий год.
