Со временем его сборник («Сказки из Пустоты») выйдет в свет. Сколько скверных книжонок его читатель, не принадлежащий к сообществу фэнов, купит (по $1.25, надо заметить, каждую), прежде чем перестанет покупать что-либо вообще? Подозреваю, максимум две или три.
Кроме того, я подозреваю, что не отвечаю на вопрос, который вам хочется задать, а именно, на мой взгляд: «Неизбежно ли обрушение рынка при нынешнем положении дел?» Нет.
Ну а отвечая на вопрос, которого вы не задавали: сейчас я куда оптимистичнее настроен по поводу будущего печатной книги как посредника между автором и читателем, чем пять или десять лет тому назад. Кинематограф – в моём детстве страшнейший враг печатного слова, попкорновое чудовище, казавшееся настолько неуязвимым, пока у нас не было телевидения, кондиционеры имелись только в кино, взрослый билет стоил от тридцати пяти до сорока центов, а детский от десяти до пятнадцати – сегодня, можно сказать, полумёртв. Телевидение год от года заметно слабеет и с каждым годом уделяет всё больше времени материалам совершенно не литературного свойства (то есть спорту). Утрата рекламы сигарет оказалась для телевидения ужасным ударом, причём наверняка не последним – думаю, вскоре в эфире не останется рекламы табака вообще (сейчас по ТВ рекламируют сигареты в обёртке из табачного листа вместо бумаги, так как с точки зрения закона это не сигареты, а сигары), а затем та же участь постигнет рекламу вина и пива. Недавно я побывал на симпозиуме, устроенном при поддержке «American Business Press», где обсуждались возможные последствия появления ТВ-кассет. Издатели, не успевшие познакомиться с ними, в большинстве своём отзывались о них восторженно; те же, кто познакомился, – скорее, в мрачных тонах.
М. Э.: Как часто вы общаетесь с поклонниками научной фантастики, фэндомом, издателями фэнзинов? Бывали ли на каких-либо конвентах? Помнится, Д. Г. Комптон обрадовался, узнав о существовании таковых, доказывавшем, что на свете есть люди, действительно читающие его книги, но также высказывал некоторые опасения, поскольку подобная деятельность способствует продолжению существования НФ как жанра, тогда как жанровые перегородки нужно сносить, а не возводить новые. Вы с этим согласны?
Дж. В.: Я был на Сент-Луисконе, на двух Марконах, на прошлогоднем Пеконе и на Мидуэстконе в этом году, а через несколько дней надеюсь попасть на ШамБанаКон. Такое чувство, будто я что-то пропустил, но больше сейчас ничего в голову не приходит. Надеюсь ещё съездить на Торкон, в Цинциннати меня приняли в местный фэн-клуб, называвшийся, кажется, «Cincinnati Fantasy Group». Получаю «Locus», «Yandro», «SOTWJ», «Geg», «SF Commentary», «Richard E. Geis», «Mota», «BC», «Starling» и множество прочих великолепных журналов, только названий сейчас, увы, не припомню.
Разумеется, согласиться с приведённой вами цитатой из Комптона я не могу. Вытащить НФ из гетто – дело хорошее, но зачем же при этом лишать её индивидуальности? Космические путешествия и инопланетные разумы также способствуют продолжению существования НФ как жанра, а для «слома перегородок» нужно всего-то навсего как можно больше хороших, очень хороших книг.
М. Э.: Опишите, пожалуйста, ваш творческий метод. Как вы пишете?
Дж. В.: Стало быть, вас интересует (точнее, «по-моему, вас интересует») мой режим дня. Подозреваю, всё это покажется таким скучным, что описание придётся вырезать от начала до конца. В рабочие дни я поднимаюсь где-нибудь между шестью тридцатью и семью утра, бреюсь, если успею занять ванную комнату, опередив детей, спускаюсь в подвал и пишу, пока Розмари не позовёт наверх, к завтраку, а после, если останется время, опять ухожу в подвал до восьми. Кроме писания, мне ещё нужно перечитать копии писем, написанных накануне, и решить, отправлять их адресатам как есть или пересмотреть что-либо.
В восемь я поднимаюсь наверх, одеваюсь, еду на почту, отправляю письма и забираю всё, что прислано мне. В восемь тридцать я у себя за столом, на работе. В пять снова дома (разумеется, всё это предполагает, что я не в разъездах), спускаюсь вниз и стараюсь разобраться с почтой до ужина, а ужинаем мы между пятью тридцатью и шестью. После ужина, если требуется, еду за покупками, или опять пишу письма, или чиню что-нибудь в доме, по мелочи. С семи до восьми раза три в неделю смотрю телевизор, а после восьми (либо после семи, если день нынче не телевизионный) сажусь писать до девяти. С девяти до десяти читаю. В десять (если только не читаю чего-либо действительно очень хорошего) смотрю теленовости и первые полчаса-час «Tonight Show», а после ложусь спать. В субботу и воскресенье пишу примерно часа по четыре.
На страницу готового текста у меня уходит около часа: полчаса на черновик и ещё полчаса на две-три редакции. Пишу я, как уже говорил, в подвале, однако стараюсь не орать на детей, когда они спускаются вниз, захотев поговорить со мной. По крайней мере, в первый раз за день. Опыт показывает, что, садясь за рассказ, мне лучше всего с самого начала знать, чем он кончится. Порой я, когда доходит до дела, концовку меняю, но, если начать без неё, работа движется из рук вон плохо. Для начала непременно нужны персонажи и финал.
Нет, собственных мнений я в уста персонажей не вкладываю, поскольку одно из них таково: каждый персонаж всё время должен быть верен самому (или самой) себе, а если нет, несоответствие зудит, будто нарыв, пока не поправишь. Разумеется, я время от времени могу соглашаться с чем-либо, сказанным персонажем, однако это чистой воды случайность, и я о подобных вещах чаще всего попросту не задумываюсь.
Многое ли из написанного я продаю? Трудно сказать: я ведь предлагаю издателям произведения подолгу – один рассказ (о названии даже не спрашивайте, не отвечу) продал только с тридцать восьмой попытки. Три из написанных мною романов больше не предлагаю никому, а значит, немалая часть моих трудов остаётся неопубликованной. Один из них откровенно плох, другой – очень даже ничего, а третий, по-моему, вполне хорош, однако значительно устарел в смысле содержания. Из последних произведений продаётся, наверное, процентов восемьдесят. Да, заниматься только литературным трудом мне хотелось бы очень. Увижу, что могу жить и содержать семью исключительно на гонорары, уйду на вольные хлеба сразу же.
Вы меня полагаете суетливым, а Дэймон Найт с Вирджинией Кидд говорят, будто я медлителен, и это наводит на мысль, возможно, способную заинтересовать тех из читателей «Vector», кому моё интервью до сих пор не наскучило. В 1969-м я принял участие в групповой психотерапевтической программе, и под конец, в качестве последнего упражнения, каждому из участников велели составить сжатое описание всех остальных. Полученные мной я сохранил на память (есть у меня стопка папок, называемая дневником – письма, заметки и так далее, вплоть до марта 1960-го, занимающая целиком две полки внушительного книжного стеллажа) и не заглядывал в них с тех пор, как получил, а тут подумал: если скопировать их для вас, может выйти весьма интересно. Насколько я знаю, этаких салонных анализов личности писателя никто ещё не публиковал, но тут стоит добавить: никто из участников не знал, что я пишу. Описания (к несчастью) без подписей, но изменения почерка я как-нибудь отмечу. Конечно, вам придётся целиком положиться на мою честность, но я обещаю не утаивать ничего.
Ключ к психологии Джина – остроумие. Юмор глубокий, умный, язвительный, полный двусмысленностей, в любой момент приобретающий остроту бритвы.
(1) Он эгоцентричен до такой степени, что отвергает чужие идеи и совершенно закрыт для обсуждения противоположных мнений.
Получив руководящий пост, занимает позицию: «строимся в ряд, и сомневаться во мне – не сметь». (Это зачёркнуто, однако вполне разборчиво: продольная черта прочесть написанное не мешает.)
Руководитель он жёсткий, руководя дискуссией, склонен к авторитарности. Конфликты старается гасить как можно резче.
(3) Джин вкладывается в работу ровно настолько, сколько требуется, чтоб её выполнить. Наступает на больные мозоли, одиночка – (здесь неразборчиво) – маска «хорошего парня».
Рэй: Нетерпелив, замкнут, склонен поучать, неуступчив, хладнокровен, не ищет…
Перед лицом конфликта один раз излагает свою позицию, а после самоустраняется, как правило, в духе: «Вот так, ребята, оно есть, а если кто этого до сих пор не понимает, я больше ничем помочь не могу». Если понимания не достигнуто, готов пойти на компромисс. Основной его вклад в работу группы – неоценимые, весьма содержательные мысли наподобие аналогий (так!), иллюстрирующих примеров и психоанализа. Альтернативных мнений он не ищет и выслушивает их, так сказать, без фильтров в ушах. (По-моему, писавший имел в виду не «и», а «или», но написал «и», а может, позабыл после «и» вставить «не»).
На протяжении всех собраний берёт на себя неформальное руководство и в качестве руководителя контролирует дискуссию превосходно. На шутки он щедр, бьёт прямо в точку и таким образом убеждает в своей правоте. Самоустраняясь от совещания, проявляет недовольство, дуется.
Д. К. (нет, не Дэймон Найт): Склонен к доминированию, реакция на конфликты – оборона, сопротивление, контраргументы. Чтоб объяснить свою мысль, не преминет наступить на мозоль. Шутки его остры и направлены на убеждение оппонентов в собственной правоте. Весьма целеустремлён, однако обладает сильным желанием нравиться, и этот конфликт основных личностных черт заставляет его самоустраняться от работы, если он полагает, что она не идёт к завершению. Хороший руководитель, поскольку его интеллект внушает уважение. Меняет позицию, не самоустраняясь от групповой работы, только в свете крайне убедительных аргументов, опровергающих его мнение. Стремится решать командные задачи традиционными методами наподобие расписания работы и т. д., и поэтому вынужден идти на компромиссы, к которым обычно не склонен.
В. (?): Корень его умения разрешать конфликтные ситуации – в глубоком анализе и критическом складе ума.
Его юмор чистосердечен, остр в том самом стиле, который замечательно подходит для данного случая. Великолепная трудоспособность сочетается с глубокой приверженностью делу, причём последняя и есть причина узколобости, зашоренности при оценке точек зрения, расходящихся с собственной. Стараясь достичь качественного результата в назначенный срок, не щадит ни себя, ни других.
О.: «Мудрец». Очень склонен к соперничеству, стремится к конфликтам, поскольку знает, что способен повлиять на мнение других. Юмор колкий, направлен на одержание верха. Напористый руководитель, превосходный оратор, однако предпочитает прятаться под маской «хорошего парня». Его вклады в достижения группы, пусть их и немало, зависят от того, насколько они согласуются с его собственными воззрениями.
Уэйн: Конфликты встречает лицом к лицу, но обычно разрешает их, вещая с позиции превосходства. Глубочайше привержен целям, которые полагает стоящими, но полностью самоустраняется от работы, когда положение ухудшается. (Следующая фраза зачёркнута, однако разборчива.) Человек он крайне безапелляционный, отчего по многим вопросам занимает и твёрдо отстаивает позицию, почти не оставляющую пространства для компромиссов. Ситуации рассматривает во всех подробностях, порождая весьма глубокие, стоящие идеи наподобие использования в решении задач метода «Общей картины». Способности к руководству великолепны, но по характеру он, скорее, одиночка, чем член команды. Шутит к месту, подчёркивая собственные мысли, причём демонстрирует глубокое понимание человеческого поведения.
