По дороге обратно мальчишка сказал отцу, что хотел бы показать ему своего пса. Что ещё в прошлый раз, когда отец был здесь, хотел, однако отцу поглядеть на него не удалось, так, может, сейчас?.. Отец ответил: конечно, давай, а меня всё это заставило задуматься, чем мы теперь, покончив с девчонкой, займёмся, и в самом ли деле она нас оставила. Ну то есть в самом ли деле умерла: что с ней стряслось, было яснее ясного. Потому я и спросил, идём ли мы назад, в башню, только затем, чтоб поглядеть на пса, и, если других дел у нас нет, не лучше ли поскорее вернуться домой.

– Задуманное мы, конечно, исполнили, сынок, – ответил отец, – однако самое трудное в сём путешествии у нас ещё впереди. Сейчас нам предстоит уговорить либо заставить Джугану вернуться домой с нами вместе.

То есть он думает, что сам Джугану возвращаться с нами не пожелает? Дурацкий вопрос: судя по услышанному от Джугану, определённо, нет.

– Но ты ж объяснил ему, что случится, если он останется здесь, – только и сказал я.

Отец не ответил ни слова. Если задать ему вопрос, который… как бы это сказать… вправду вопрос, настоящий, он почти наверняка хоть какой-то ответ да даст – по-моему, из учтивости. Но если просто начнёшь вот так намекать, любопытствуя напоказ, скорее всего, промолчит. Это я к тому времени уяснил себе твёрдо, и с тех пор, как уяснил, высказывался в таком духе разве что изредка.

– Куда сначала пойдём? Вашего друга искать или смотреть Трискеля? – спросил мальчишка.

– Попробуем совместить, – решил отец.

После этого все мы умолкли и молчали, пока не добрались до небольшой калитки.

– Брат-привратник, мы возвращаемся! – крикнул мальчишка, постучавшись в калитку.

Братом-привратником назывался карауливший вход палач – здоровенный, пузатый, с длинным мечом. Уставился он на нас сквозь крохотное оконце, и тут до меня дошло, что мне тоже не помешает обзавестись чёрными ризами с мечом, вроде тех, какие отец помогал сотворить Джугану.

Я их и сотворил как можно скорее, пока он глазел на меня, и, кажется, торопился зря. Прежде всего, меч у меня вышел совсем тупым, ризы – чем-то наподобие чёрной простыни, повязанной вокруг шеи, а под ними так и осталась рубашка, сшитая матерью, дома. Несмотря на всё это, калитку нам брат-привратник открыл, но трясся так, что отец поотстал от нас, затеял с ним разговор и вроде бы успокоил его: дескать, всё в порядке.

Тем временем мы с мальчишкой двинулись дальше. Отец украдкой кивнул нам, веля не задерживаться, и, думаю, правильно сделал: за калиткой мальчишка помог мне с ризами, а я обнаружил, что меч можно заточить, сжав лезвие щепотью, с нажимом, и проведя пальцами вдоль клинка. Попробовал ещё избавиться от рубашки – не вышло, и тогда мальчишка показал мне, как запахнуть полы риз, чтоб не расходились, будто у настоящего палача. После этого мы, вернувшись к их башне, спустились в помещения Хузгадо, потому как на вопрос, есть ли среди палачей женщины, мальчишка ответил «нет», и, стало быть, Джугану следовало искать именно там. Я думал: может, сумею найти его, уговорить вернуться и сберечь малость времени, а кроме того, мальчишка сказал, что пёс его тоже там, в подземельях.

Вскоре мы услышали голос Джугану. Внизу, конечно, шум стоял страшный, постоянно кто-то вопил да визжал, но в то же время вроде как было довольно спокойно, потому что никто никого не слушал, и когда кто-нибудь разговаривал как Джугану, как обычно говорят люди, рассчитывая, что их расслышат и поймут, из общего гомона его разговор выделялся тут же. Отыскали мы комнату, откуда слышался его голос, заглянули внутрь сквозь оконце вроде того, что в калитке, и видим: вот он, да не один – в компании женщины, причём очень приятной на вид.

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой, и света дневного до конца дней не увижу, и вообще, зачем, для какой надобности отец меня сюда поволок? Оставил бы с Малышом, на лодке… Ну да, когда я остальным об этом рассказывал, все мы смеялись до упаду, однако там мне сделалось совсем не до смеха. Сдержаться, не развернуться да не броситься со всех ног назад… таких нелёгких испытаний мне в жизни выпадало – по пальцам можно пересчитать.

Джугану спросил, что мне от него надо, хотя, по-моему, прекрасно всё понимал.

– Как «что», – говорю, – возвращаться пора.

Женщина зарыдала, вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Хочешь сказать, прямо сию минуту? – переспросил он. – А где раджан?

Пришлось объяснять насчёт дальнейших планов: сейчас мальчишка проводит нас вниз, покажет нам своего пса, вскоре поглядеть на него подойдёт и отец, а после все мы отправимся домой.

На это Джугану не отвечал ничего, наверное, больше минуты.

– Надо подумать, – наконец сказал он.

И тут из-за оконца в двери донёсся новый, незнакомый голос. Обернувшись, я выглянул в коридор. Нет, прежде этот человек на глаза мне не попадался. Здоровенный, грузный, с широким, мясистым лицом, он ухватил за плечо мальчишку и велел ему идти с ним. По всему судя, мальчишке грозила порка.

– Хорошо, мастер, – ответил мальчишка. – Прошу прощения, мастер. Я не хотел ничего дурного.

Тут откуда ни возьмись появилась птица.

– Остер-регись! – вопит (за нею такое водится), – остер-регись!

Здоровяк остановился, взглянул на неё.

– Откуда здесь? – говорит. – Зачем?

– Это мастера Мальрубия птица, мастер, – сообщил ему мальчишка.

В ответ здоровяк, которого он именовал мастером, хлестнул его по лицу. Не из злости, ничего подобного, не ради жестокой забавы. Просто хлестнул, будто муху мимоходом прихлопнул. Тут подошедший сзади отец тронул его за плечо. Обернулся он, увидел отца, разинул рот, глаза вытаращил и… Нет, ничего не сказал, только назад попятился. Наверное, после и бегом побежал, но там такой шум стоял, что топота я не расслышал.

Джугану остался с большеглазой женщиной, а мы с отцом и птицей отправились вниз, смотреть пса. Внизу оказалось темно, ноги вязли в грязи, однако под слоем грязи чувствовался твёрдый пол. Мальчишка сказал, что пёс здорово изранен, а потому здесь, в темноте, ему лучше, пусть отдыхает да поправляется. По-моему, насчёт «лучше» – это как посмотреть: уж очень там, внизу, было сыро.

Впрочем, от сырости у пса имелись одеяла – пусть старые, рваные, но одеяла, а к ним ещё куча тряпья, и он, зарывшись в тряпьё поглубже, устроил себе что-то вроде гнезда. И правильно, думаю, сделал: такая короткая шерсть, как у него, наверняка греет плохо. Голова его была громадной, наподобие бычьей, только без рогов, а в пасть он вполне мог бы забрать, раскусить, будто вишенку, мою голову. Откуда я знаю? А он, увидев нас, пасть-то как раз открыл. Наверное, хотел этим сказать, что рад нашему появлению. У мальчишки в кармане нашлось мясо и хлеб. С виду не так уж много, но он, отдав псу то и другое, пообещал принести ещё. Пока мальчишка гладил его меж ушей, пёс на минутку встал и оказался так широк в груди, будто с ней что-то неладно, но я думаю, он просто силён очень был.