Хорошим он был, как я уже говорил малость выше. Возможно, лучшим среди живых, и, по-моему, для тех, кто вправду настолько хорош, как он, законы жизни меняются.

– В давние-давние времена, – сказал он мальчишке, – эта девочка была здесь, в вашем круговороте, кем-то вроде царевны. Звали её Цилинией. Не слышал ли ты о ней?

Мальчишка ответил: нет, дескать, не слышал.

– Умерла она здесь многие годы… по-моему, даже многие сотни лет тому назад. Сейчас ей нужно отыскать собственную могилу.

– Так вы всё-таки призраки, – пробормотал мальчишка, обводя нас взглядом. – А в прошлый раз ты говорил, будто нет.

По-моему, он нисколько не испугался, а если и испугался, то страха не проявил, но и не улыбнулся… хотя лицо его для улыбки не годилось вообще.

– Верно, поскольку ты имел в виду духов умерших, – объяснил отец. – Мы с сыном вовсе не мертвы, и Джугану – тот, кто послал тебя к нам – тоже. Однако эта девочка, увы, мертва, и мы должны ей помочь. Согласен ли ты помочь нам?

Мальчишка помочь согласился и отвёл нас к старинному каменному зданию с уймой гробов внутри. Гробам следовало лежать на специальных каменных полках, но теперь они по большей части валялись на полу, причём многие оказались пустыми.

– Здесь, – объявила девчонка, направившись в самый тёмный угол.

Я бы и не подумал, что там хоть что-нибудь есть, но отец сотворил на ладони свет, и она оказалась права. В углу том, задвинутый как можно дальше, стоял гробик – совсем небольшой, вдвое меньше обычных, заросший паутиной настолько, что проще не заметить, чем разглядеть.

Постояла девчонка рядом, поглядела на него, и отец спросил, не лучше ли погасить свет. Девчонка ответила: нет, дескать, не надо, однако он всё равно сомкнул пальцы, так что в углу стало почти совсем темно. Наконец девчонка сказала, что всё без толку, что крышку придётся снять. Без инструмента открыть гроб не удалось, но отец сотворил кое-что подходящее и вручил мальчишке, объяснив, что взаправду здесь из нас только он, а значит, у него должно получиться лучше.

– Так я только воображаю, будто вы в самом деле здесь? – удивился мальчишка.

Однако отец отступил назад, в угол, и не ответил ни слова. (Казалось, в этот миг от отца не осталось ничего, кроме тени да крохотного огонька, как будто в стене щёлка, а сквозь неё внутрь проникает луч солнца.) Наконец за отца ответил я сам:

– Нет, не совсем. Тоже не совсем так. Ты лучше винты отверни, как отец велел.

Услышал ли мальчишка меня? Не знаю. Может, и нет. Может, и не услышал, однако винты отвернул. Должно быть, сотворённый отцом инструмент оказался странным на ощупь, потому что мальчишка то и дело прерывал работу, приглядывался к нему. Работает, работает, отвернёт винт, остановится, закроет глаза, посмотрит на него ещё раз… Таким манером дело двигалось не очень-то быстро, но в конце концов мальчишка справился с последним винтом и, оглянувшись на отца, спросил, пора ли снимать крышку.

Отец, стоя на коленях, без остановки чертил в воздухе знаки сложения, как с ним порою случается, и ничего не ответил, однако девчонка воскликнула:

– Да! О да! Давай!

Забавно вышло: слышать её мальчишка слышал, а вот видеть не мог.

Подошёл я поближе, чтоб заглянуть внутрь, и тут отцовская птица уселась ко мне на плечо. Прежде она меня этаким дружелюбием не баловала, и я даже не знаю, понравилось ли оно мне. До сих пор не знаю, кстати сказать.

Однако задача оказалась куда сложней, чем мы думали. Крышку заклинило, и мне пришлось, встав на колени с другой стороны, дёрнуть её как следует. Меня мальчишка и видел, и слышал, и иметь дело со мной ему явно было куда легче. Тут я и понял кое-что насчёт нашего существования в Круговороте Красного Солнца, хотя раньше об этом даже не подозревал. Мы становились… как бы сказать… осязаемее, в большей степени настоящими, занимаясь делом вместе с людьми, действительно там существующими, а без этого мало-помалу начинали казаться ненастоящими даже друг другу.

Может, даже самим себе, хотя насчёт этого я не уверен.

Как бы там ни было, по-моему, отец, желая вернуть нас обратно, думал вовсе не о Круговороте Красного Солнца, а о нас, и каким-то манером – словами, поступками, даже жестами – обращал в ту же сторону наши мысли.

Сколько мы с этой крышкой возились – страшно сказать. Думали даже, нет ли там какой-то потайной защёлки, однако крышку просто заклинило. Вернее, металлические уголки со стороны гроба и со стороны крышки приржавели друг к другу. Как только мы их разъединили, девчонка сделалась куда более настоящей, даже нас в сторону отпихнула, а лицо у неё каким сделалось – ужас! Как будто ей, кроме того, что в гробу лежит, во всём круговороте ничего не надо.

Может, так оно и было, однако получить желаемое сию же минуту ей не удалось. Внутри оказался ковчежец (по-моему, так эту штуку следует называть), спаянный из листового свинца. У мальчишки нашёлся небольшой ножик, которым он взрезал свинец вдоль одной из продольных сторон и обеих боковых, а после мы ухватились покрепче за край и отогнули его кверху.

Внутри не оказалось ничего примечательного – горстка праха, волосы, древние кости да кое-какие драгоценные украшения. Я думал, кольца и прочие побрякушки мальчишка захочет забрать себе, но он ни к чему не притронулся. Разглядев находки, я снова поднял взгляд на девчонку: что-то она обо всём этом думает?

– Я умерла совсем юной, – заговорила она. – Наверняка вскоре после того, как с меня сняли копию для Круговорота…

Обращалась девчонка не ко мне, а к отцу, и говорила уже не по-птичьи.

Отец раскрыл ладонь, разжал кулак до отказа. От яркого света сделалось больно глазам. У птиц веки тонкие, вроде плёнки, и, взглянув на отцовскую птицу, я обнаружил, что она этой плёнкой глаза прикрыла, будто на ярком солнце.

– Видимо, да, Цилиния. Видимо, да, – отозвался отец.

Прозвучали его слова так, что всякому сразу же становилось ясно: больше он уже не скажет ей ничего. Жаль, я так управляться с голосом не умею. Сколько раз пробовал – нет, не выходит.

В ярком свете отец сделался куда осязаемее, плотнее на вид. Насчёт нас с птицей ничего не скажу, не обратил я на нас внимания, однако девчонка расплылась в воздухе до полупрозрачности, будто туман.

Расплылась и исчезла. Как будто сама она – вода в миске, а прах на дне свинцового ковчежца – земля, и кто-то, для нас невидимый, вылил девчонку туда. Может, свет так подействовал?

Как только она исчезла, отец сжал кулак снова, а мальчишка спросил, не вернуть ли на место крышку.

– Да, – ответил отец. – Кто знает, что произойдёт, если открыть её снова? Скорее всего, ничего… но пробовать всё-таки не советую.

Мальчишка заверил его, что не станет, довольно быстро (отвинчивал он её куда дольше) привинтил крышку гроба на место, и мы снова задвинули гроб в угол.

– Др-рянь твар-рь! Др-рянь девочка! – каркнула птица, стоило нам покончить с этим делом.

Тут всякому стало бы ясно: она ещё не уверена, что девчонка оставила нас навсегда. Мысль эта показалась мне настолько забавной, что я поделился ею с отцом, а он ответил:

– Вот и я не уверен. Дома, на Синем, она могла так и остаться в Ореве, и, по-моему, скорее осталась, чем нет, как бы я ни надеялся, что ошибаюсь.

После этого мы вышли наружу. Дело шло к вечеру – как говорят старики, к затени, и вправду, тени в это время повсюду, куда ни глянь. Прямо у входа в каменное здание рос громадной величины розовый куст с сотней, не меньше, пурпурных роз на ветвях. Запаха их я, когда мы шли к зданию, не заметил, или, может, просто не обратил на него внимания, а вот выходя заметил, да ещё как. Казалось, он, выведенный погулять наступающей ночью, преследует нас по пятам. Наверное, одежда им пропиталась. Пахли розы сладко, однако удушливо, тяжеловато: обычно такие запахи поначалу приятны, но вскоре здорово надоедают. С тех пор я, как только учую что-то похожее, тут же вспоминаю о той девчонке и о прахе на дне свинцового ковчежца. С виду она как раз достигла того возраста, когда все девчонки становятся жуткими врединами, но с годами, наверное, переросла бы всё это. Переросла бы да стала приятной, вполне симпатичной девушкой.