– Долго он за ним бегал, – заметил Джугану, – а человеческой пищи я бы попробовать не отказался.
Я сказал, что, по-моему, питаться одной кровью довольно скучно, но Джугану ответил: вовсе нет, её же сотни разных сортов.
– Если хочешь, ступай, – разрешил отец. – Уверен, капитан с радостью тебя накормит. Только не забывай: если мы будем вынуждены уйти без тебя, сам ты назад не вернёшься. Впрочем, о твоём бренном теле мы позаботимся, можешь не сомневаться.
Джугану рысцой побежал вниз, а я сказал отцу, что он, будь у него такая возможность, остался бы здесь навсегда.
– Я – нет, – проворчала Сцилла.
– Нет? Притом что такие штуки с руками можешь проделывать? – удивился я.
Тут ей стало так худо, что я пожалел о сказанном.
– Бедная девочка! Бедная девочка! – каркнула птица.
Я потянулся к ней, по спине потрепать хотел, но на ощупь её спина оказалась такой… не знаю даже, как и сказать… словом, руку я тут же отдёрнул.
– Она существует ещё в меньшей мере, чем мы, – объяснил отец. – Погибни Орев – её здесь вовсе не станет.
Услышав это, его птица так расшумелась, что отцу пришлось долго её успокаивать.
Поговорили мы о том о сём, а после я спросил:
– Послушай, если это Круговорот Красного Солнца, когда само красное солнце покажется?
Вместо ответа отец указал за корму. Я поднялся, пригляделся, влез на ванты, чтоб лучше видеть. За кормой поднималось в небо Красное Солнце, отделённое от нас огромным, обветшавшим от древности городом. Громадное, тёмное, оно казалось невероятной величины углём под слоем пепла. Если глядеть прямо, весь город на его фоне казался чёрным – и узкие башни, и те, что потолще, а некоторые вовсе просвечивали насквозь, будто тоненькие паутинки из поддерживающих их балок.
Ещё с вант было прекрасно видно, насколько этот город велик – куда больше, чем мне представлялось, когда мы впервые оказались здесь, в средней части лодки. Тянулся он без конца и к северу, и к югу, и вдоль реки, почти до тех самых мест, где шли мы: остатки высоких стен, обрушившиеся башни, а развалин небольших домиков, в которых уже никто не поселится, так много, что мы с братом могли бы считать их до конца дней, и даже прожив жизнь целиком, успели бы только начать счёт.
Но в то же время на фоне Красного Солнца отчётливо было видно, как этот город мал. Не знаю… трудно объяснить. Город-то был необъятен. Вправду необъятен. Огромен. Тут мне наверняка никто не поверит, но, если взять все поселения на Синем, слепить вместе да прибавить к ним все города старого круговорота, о которых рассказывал отец, поставить посреди этого города, а потом уйти куда-нибудь этак на год, вернёшься – нипочём их не найдёшь.
Окружала его стена. Видневшаяся только по краям, далеко-далеко на востоке, а к югу и к северу так далеко, что за морок запросто примешь, она не уступала высотой самым высоким башням. Наверное, ничего больше этой стены люди не строили никогда, но к тому времени она умерла, истлела, как и всё остальное.
От одного взгляда на этакое величие захватывало дух. Однако солнце поднималось всё выше и выше, и Несс казался таким маленьким… Наконец я зажмурился, не желая его больше видеть. Увидел истинную суть вещей и понял, что должен забыть об увиденном, насколько это возможно, если желаю жить дальше. После отбытия отца я, по-прежнему любопытствуя насчёт Прежнего народа, начал расспрашивать о них человека, с которым меня однажды свела судьба: казалось, он может кое-что знать. Человек тот ответил: есть в жизни то, чего нам знать не положено. По-моему, он неправ, но в то же время и прав. С одной стороны, в Прежних нет ничего такого, чего нам не следует знать, просто о них мало что известно. С другой же, нам не по силам справиться, ужиться с истинной сутью вещей. Недаром же мне в тот момент поневоле пришлось зажмуриться: любому на моём месте пришлось бы зажмуриться тоже.
Взглянув вниз, на палубу полубака, я обнаружил отца с Малышом всё там же, на прежнем месте, но Сциллы рядом с ними не оказалось. Спускаюсь с вант – вот она, будто и не исчезала, однако как только мы вернулись к себе на лодку, исчезла снова.
Между тем её помощь могла бы здорово пригодиться: к нам как раз направлялась другая лодка, битком набитая людьми с пулевыми ружьями. Я живо развернул грот и поставил большой кливер, до сих пор лежавший без дела, а отец, встав к рулю, заговорил с нападающими, однако они принялись палить по нему из ружей. Тогда я сбегал за его мечом, Азотом, и отдал ему оружие. Поначалу отец пускать его в ход не хотел, но как только я схлопотал пулю, одним махом отсёк вражеской лодке нос.
– Изо всех сил старался никого не задеть, но двоих всё-таки погубил, – со вздохом заметил он. – Тела там, в воде.
Я сказал, что разницы никакой, ведь остальные всё равно утонут, а отец ответил: надеюсь, нет. После, когда он улёгся отдохнуть, Джугану полетел назад, глянуть на них и покончить хоть с парочкой, если что. К тому времени там, где мы находились, почти стемнело.
Здесь я хочу рассказать, как Сцилла ходила разговаривать с Великой Сциллой, но прежде нужно написать кое о чём ещё: откуда взялись ножи, полученные Малышом от отца, и что объяснила Сцилла отцу ночью, перед рассветом.
Словом, я изложу всё здесь без особых затей. Кое-что отец рассказал, пока мы дожидались рассвета на борту речной лодки, кое-что – пока Джугану с Малышом держали меня, а он выравнивал и перевязывал пулевую рану. (Дёргался я, конечно, здорово, и разговаривал он со мной, надо думать, по большей части затем, чтоб лежал смирно.) И ещё кое-что после рассказывал, готовя картофельную похлёбку с рыбой.
Честно говоря, я не очень-то помню, когда он что говорил, потому и собираю всё здесь, в одну кучу.
Насчёт ножей. Ясное дело, мне очень хотелось понять, где он их раздобыл. Я же следил за отцом, насколько темнота позволяла, и точно мог сказать: он ниоткуда их не вынимал. В ответ он объяснил, что там может творить нужные вещи, на самом деле не настоящие, но совсем как настоящие, пока они нам нужны. Точно так же, сказал, сотворил и золото, но капитан, скорее всего, даже не подозревает, что золото исчезает, когда его нет поблизости, поскольку запер монеты в несгораемый ящик. Естественно, я спросил, получится ли то же самое и у меня, и он ответил: получится, только осторожнее, не то окружающие раскусят обман. Я, конечно, сказал: постараюсь не опростоволоситься.
Ну а Сцилла – она дочь Паса. Отец так говорил, будто у Паса их куча, но её назвал старшей и самой значительной. Вместе со своей матерью и ещё кое-кем из Пасовой мелюзги она хотела погубить Паса, потому что им не хотелось, чтоб люди, покинув старый круговорот, переселились на Синий: ведь там-то им богами уже не бывать. Провернули они, стало быть, отцеубийство и долгое время думали, будто дело сделано, будто на Синий никто уже не полетит, однако не тут-то было. Вернулся Пас, и пришлось им скрываться.
По словам отца, способов скрыться у них имелось два. Во-первых, в Майнфрейме спрятаться. Так Сцилла рассказывала, и отец говорил, что она во всём этом смыслит куда больше, чем он, а по сути Майнфрейм – вроде подземелий нашего старого круговорота. В нём тоже куча развилок, боковых коридоров, и залов, и пещер, о которых никому не известно. Там Сцилла с прочими, Паса убить пытавшимися, и пряталась, только не так, как прятались бы мы. Вот кабы я мог спрятать указательный палец туда, а большой – сюда, вышло бы то же самое. Попрятались они так, по кусочкам, где только сумели, а Пас до сих пор ищет, изничтожает эти кусочки, где ни найдёт.
Кроме того, могли они прятаться в людях. Я сразу же вспомнил, как о патере Тушкане в отцовской книге читал, и отец подтвердил: да, дескать, совершенно верно. (Сейчас припоминаю: об этом мы за похлёбкой с ним говорили.) Бог может спрятаться в любого, кто ни посмотрит в Священное Окно, или даже в стекло, и как только внутри окажется, считай, дело сделано. Если смирно будет сидеть, там, в человеческой голове, его нипочём не отыщешь.
