С этими словами она трижды ударила рукоятью столового ножа о бокал и повернулась к вошедшей служанке:

– По-моему, мы готовы. Можешь… хотя нет, нет, постой: как же без предобеденной молитвы? Возглавишь нас, Бивень?

Он скорбно покачал головой.

– Ты полагаешь, я с тех пор стал авгуром… нет, не стал. И права на эти ризы у меня нет.

– Ну и что же? Ряженый авгур – всё лучше, чем никакого. Хорошо, если ты не согласен, попрошу кальда послать за кем-нибудь во Дворец Пролокутора, и отобедаем мы разве что к ужину.

– Но я же…

– Будь добр, Бивень. Ради меня.

Поднявшись, он начертал над столом символ сложения.

– О Всемилостивый Иносущий, я, по настоянию сей доброй женщины выучивший так много молитв, не знаю, с какой подобает обратиться к тебе по такому случаю. Благодарим тебя… разумеется, наши благодарности чрезмерно скромны, но ничего иного у нас нет… за добрую трапезу и за то, что свёл всех нас под сим гостеприимным кровом на сей дружеский пир.

– Благослови Фэа нашу трапезу, – пробормотал Бизон, стоило ему сесть.

Мята приподняла над столом одно из блюд.

– Свин, вот салат с голубятиной! Считается нашим особым блюдом. Положить тебе?

– Спасибо те большущее.

– Ты – самый необщительный из гостей, – щедрой рукой наполняя его тарелку, заметила Мята. – С тех пор, как вошёл, сказал не более пары слов, а значит, я, хозяйка дома, должна разговорить тебя.

– Свин – говор-рить!

– Благодарю, Орев. Выжлец, а ты почему ничего не ешь? Положи ему сёмужки с каперсами, дорогой, пока Жимолость не принесла горячее. Ну а теперь мне, Свин, потребуется твоя помощь. У меня самой подобное получается плоховато, так что, будь добр, сделай вид, будто я, явив чудеса хитроумия, заставила тебя забыть о сдержанности и заговорить, затараторить, точно бурный ручей!

– Дык сроду ж, хозяюшка, так…

– Трудный случай, – сообщила Мята мужу. – С мальчишками-переростками постоянно вот так. В классе из них клещами слова не вытянешь… тут главное – не сдаваться.

– Позволь-ка мне. Зачем ко мне нынче с утра пришёл Бивень, я понимаю. Ему нужен кальд Шёлк, и он думает, будто я ему Шёлка на блюдечке поднести могу. Ты, надо понимать, ему – в смысле, Бивню – друг?

– Точно так.

– А для чего пришёл с ним? Попросту за компанию, чтоб поддержать, или у тебя своя просьба имеется?

– Гляделки мои.

Бизон в недоумении оглянулся на жену.

– Это всё я виноват, кальд, – поспешил объяснить Выжлец. – Это я ему сказал: может-де тут доктор найдётся, знающий, как его беде помочь.

Свин кашлянул. Пожалуй, такой негромкий, застенчивый кашель могла бы издать необычайно благовоспитанная гора.

– Нету здесь таких. Без слов ясно. Старый Свин уже понял.

– А я ничего утверждать не стану. Насколько мне известно, тут вполне может найтись тот, кто сумеет помочь тебе. Наведу справки, выясню.

– Да не, чо зазря хлопотать-то. Будь у тя этакий знатный лекарь, жена твоя небось в кресле бы не каталась.

С этими словами Свин, не повернув к хозяйке косматой головы, коснулся её руки толстыми, немногим уступающими руке толщиной когтистыми пальцами.

– Ты зрячая, Свин ходит на своих двоих. Чем плохо? Призрак один тут сказал мне: хошь гляделки вернуть, держись вон с братком рядом. А если к старому Свину вернётся зрение, так, мож, и ты ещё забегаешь, а?

Мята перевела взгляд на упомянутого Свином гостя.

– Призрак?..

– По-моему, да, хотя та женщина, Мукор… возможно, ты её помнишь?

Мята кивнула.

– Насколько мне известно, она до сих пор жива, но может являться людям почти как призраки, и вот недавно показалась Свину. Понимаю, разговоры о ком-либо, показавшемся на глаза слепцу, изрядно отдают помешательством, однако увидеть её он сумел… верно, Свин?

– Точно так, браток.

– Он посчитал это настоящим чудом, и я с ним вполне согласен. Она сказала ему, что, оставаясь со мной, он может вновь обрести зрение. Не правда ли, Свин? Не это ли ты хотел сказать?

Свин грузно заёрзал в кресле.

– Точно так. Ты ж больше не оставишь меня, браток, да?

– Не оставлю. Считай это обещанием, – подтвердил он и повернулся к Мяте. – Когда мы прибыли в город, мне очень захотелось навестить Квартал Солнечной Улицы, причём одному. Полагаю… по крайней мере, надеюсь, ты, генералиссима, поймёшь меня в этом.

– Мы… я сама навещала его в одиночку.

– Посему я попросил Свина уйти. Он возражать не стал, а я лишь много позднее понял, насколько жестоко поступил с ним.

– Да ладно, браток… чо уж там.

– Нет-нет, никаких «ладно». Более этого не повторится. Пожалуй, скажу о сём немедля, в присутствии кальда и генералиссимы Мяты: если твоё зрение не удастся восстановить до тех пор, как мы с Шёлком отбудем на Синий, ты полетишь с нами.

Мята заулыбалась.

– Да, кстати! Должна сообщить и тебе, и мужу: у нас опять завелись призраки. На сей раз не только той малышки, но и самого Шёлка.

– Ты хочешь сказать, его нет в живых? – цепенея от страха, уточнил он.

– Вовсе нет, – проказливо улыбнувшись, заверила его Мята. – Напротив, патера, я совершенно уверена: он жив и здоров.

– Шёлк… Хор-роший! – во весь голос прокаркал Орев.

Он, облегчённо вздохнув, отложил вилку.

– Не стану вновь повторять, что я не авгур: об этом ты знаешь сама, а в шутках, разумеется, никакого греха нет. Однако, будь добра, пойми: для меня всё это – вопрос крайне серьёзный. Я должен найти Шёлка и доставить его на Синий. Поскольку поклялся приложить к сему все усилия, клятвы до сих пор не нарушил и не намерен нарушать впредь. И, сумев отыскать кальда Шёлка самостоятельно, даже не подумал бы вас беспокоить, но, увы, не могу. Мне сказали, у него есть дом за городом…

– «Коттедж» называется, – вмешался в разговор Выжлец.

– Однако там его нет, а где он теперь живёт, похоже, не знает никто. К примеру, Выжлец с Пижмой не знают и, кажется, полагают, что это вряд ли известно хоть кому-либо во всём Тупике. Однако кальд ведь… кальд ведь наверняка…

– Откуда ж мне, – возразил Бизон.

– Нет… нет! – воскликнул за хозяина Орев.

Улыбка с губ Мяты исчезла бесследно.

– Дорогой, тебе необходимо, просто необходимо выучиться такту. Посмотри на него. В лицо его посмотри.

Лицом он уткнулся в ладони.

– Если ты о… да нет же, бред… безумие чистой воды…

– Уж это точно, – согласно кивнув, подтвердила Мята. – Позволь кое-что объяснить. Конечно, безумие так и останется безумием, но объяснение может хоть чем-то помочь. Ты ведь отбыл отсюда в разгаре войны?

Он кивнул.

– Значит, что Шёлк стал кальдом, знаешь. А что он подал в отставку, уступив должность мне?

– Слышал, что его к сему принудили.

Мята отрицательно покачала головой.

– Возможно, ему так и показалось. Сам он даже так и сказал, но нет. Нет. Множество горожан не соглашались с его политическими мерами, в особенности касательно переселения. Был в их числе и мой муж. Со временем недовольство нарастало, становилось всё резче, и Шёлк выступил с речью. В риторике он не слишком искусен и выступал перед людьми лишь изредка, но эта речь удалась ему великолепно. Настолько хороша вышла, что с тех пор её учат в палестрах. Сказал он, что отослал из Вирона так много народу, поскольку счёл сие долгом перед богами – перед Пасом, а особенно перед Иносущим.

Выжлец, сидевший у края стола рядом с Бизоном, подался к ней, приставил к уху сложенную горстью ладонь.

– Будь добра, нельзя ли чуток погромче? Совсем не слышу тебя, а… а хотелось бы.

– Хорошо, постараюсь. Ещё Шёлк сказал, что счёл сие долгом перед городом, перед Вироном. Поскольку, общаясь с богами – в частности, с Пасом, – узнал, что, буде поселенцев окажется слишком мало, весь круговорот постигнет страшная кара. О боженятах в то время ещё не слыхали – по крайней мере, здесь, у нас.

– Видеть пр-ризрак? – полюбопытствовал Орев.

Мята с улыбкой покачала головой.

– Затем он напомнил слушавшим, что не раз давал слово занимать должность кальда лишь до тех пор, пока все мы с этим согласны, и напоследок спросил, угодно ли горожанам и дальше видеть его на посту. В городе он по-прежнему был весьма популярен, однако множество его вернейших сторонников к тому времени улетели…