– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев, устраиваясь на хозяйском плече.

– Я… – Хлебнув вина, он опустил бутылку на пол. – Впрочем, неважно. Я должен перед тобой извиниться. Прошу, прими мои самые искренние извинения. Перед уходом я опрометчиво, с дурной, недостойной целью выпил твоего вина, доброго вина, а это сродни преступлению. В вине ведь есть нечто священное… ты не замечал?

Выжлец пожал плечами.

– Ну, надо думать, оно принадлежит кому-то из меньших богов – не одному, так другому… однако всё прочее, что не принадлежит Девятерым, тоже.

– Да, принадлежит оно сыну Фионы. Не странно ли, что я об этом помню? Согласно общему мнению, менее незначительных фактов в богословии не найти, но вот поди ж ты, засело в памяти… и вспомнилось, когда мы с Крапивой писали книгу о патере Шёлке. И сейчас вспомнилось снова. Можно мне ещё толику?

– Ясное дело.

Кивнув, Выжлец вновь подал ему бутылку.

– Вино являет собою один из символов Фельксиопы, поскольку пьянит, отравляет разум и тело, а всевозможные яды и дурманные снадобья, наряду с колдовством, иллюзиями, парадоксами – её удел. Однако ж вино само по себе как таковое принадлежит сыну Фионы. Фионы, одной из самых неприметных, мелких меньших богинь.

– Не с тем, чтоб сменить тему, – вздохнул Выжлец, – но не знаешь ли ты, что случилось со Свином?

– И знаю, и нет.

– Бедный Свин! – каркнул Орев.

Собеседники умолкли, глядя в огонь. Спустя некоторое время Выжлец заговорил снова:

– То есть, что с ним случилось, ты объяснить не можешь?

– Как и случившееся со мною самим, хотя кое-что я, пожалуй, расскажу несколько позже, собравшись с мыслями.

– Шёлк… мудр-р!

Он улыбнулся.

– Подобным же образом Молот на каждом шагу превозносил патеру Наковальню. Наковальня до сих пор Пролокутор?

– Да, кажется, имя то самое, – кивнув, подтвердил Выжлец.

– А вот это просто прекрасно. Возможно, он не откажет мне в помощи. Тут осталось всего на глоток. Хочешь? Держи.

– Нет, я и так уже перебрал малость. Сколько уже силюсь вспомнить насчёт недостойной цели, о которой ты говорил, однако ничего подобного не припоминаю. С вином всегда так: выпьешь – и чего только не забудешь… Помню, ты сказал: чтоб, дескать, призраков отгонять, но не имел же в виду призрак безобразной дочери богатея! С ней ты, наоборот, повидаться хотел…

– Вот это-то, отгонять призраков, и оказалось дурной, недостойной целью, – кивнув, подтвердил он. – Видишь ли, Выжлец, питие вина ради чего-либо, кроме него самого, – грех, причём довольно серьёзный. Что есть вино? Приятный на вкус, подкрепляющий силы напиток, лучший из всех, что даны нам, после свежей, прохладной воды. Прибегая к нему с иной целью – допустим, дабы забыть прошлое, что я и имел в виду, говоря о призраках, или согреться, когда замёрзнешь, – мы извращаем саму его суть. Кстати, не заметил ли ты, что сейчас уже не так жарко, как прежде?

– Так и есть, – заулыбался Выжлец. – Хвала Пасу!

– Нет, вовсе нет. Пас – бог солнца, а наш круговорот остывает в то время, как Длинное Солнце погашено. Итак, об упомянутом мною сыне Фионы. Именуется он таким образом, поскольку никто не знает его имени. Известно о нём, что он сумрачен, что ему принадлежит вино, а более – ничего. Однако не утомляю ли я тебя? Разговор этот, по сути, праздный…

Выжлец поднял бутылку, но тут же опустил её, так и не сделав глотка.

– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?

– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.

– Стало быть, имя бога вина никому не известно… но как же так? Это же… крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов… ну, если не я, то авгуры уж точно!

– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.

Выжлец негромко хихикнул.

– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя… скорее, эпитет. Прозвание.

– Бог… Хор-роший! – заметил Орев.

– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?

– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.

Выжлец кивнул.

– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.

– Верно, рассказывал.

– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты…» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?

– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!

– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.

– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я…

– Таково уж их предназначение.

– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.

– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле… что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.

Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.

– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла… пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой… если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?

– Отчего же ты назвал её неважным примером?

– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца… но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!

Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.

– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.

– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.

– Как по-твоему, что могло напугать их?

– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют…

– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости… Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?