Он отрицательно покачал головой.

– Подожди, пусть Выжлец вернётся.

– Хошь, чтоб и он послушал? Свин-то думал, нет.

– Хочу, разумеется. Выжлец прекрасно знает и эти края, и людей, здесь живущих. Вот тебе, Свин, доводилось здесь раньше бывать?

– Свину-то? Не-е, Свину – нет!

– Ну а мне доводилось, только давно, многие годы назад. И я наверняка многое позабыл, хотя пока так не думаю. Многое позабыл, а ещё большее со временем исказилось в памяти, и даже то, что я помню точно, успело изрядно устареть. Мне хотелось, поговорив с тобою наедине, выяснить, что не даёт тебе покоя. Теперь я это знаю и крайне обеспокоен тем же сам… и очень хочу послушать, что обо всём этом скажет Выжлец.

Свин не ответил ни слова.

– Конечно, – не дождавшись ответа, добавил он, – я вовсе не ожидаю от Выжлеца объяснений, каким образом человек без глаз обретает способность видеть, однако он может рассказать нечто стоящее о том, что видел сам.

– Человек… идти, – известил их Орев. – Идти… обр-ратно.

– Насколько я понимаю, твои ослы, Выжлец, не разбрелись кто куда? В противном случае ты не вернулся бы так скоро.

Выжлец, улыбнувшись, уселся на прежнее место.

– Нет, с ослами всё замечательно. Боюсь, я чересчур беспокоюсь о них, и наверняка ещё не раз навещу их за ночь. Вам это всё, наверное, покажется глупостью…

– Забота о собственном скоте? Разумеется, нет: что ж в этом глупого? Однако, Выжлец, Свин поведал мне нечто экстраординарное, и я хотел бы, чтоб ты тоже послушал его рассказ.

– Так рассказывайте, а я, если что, помогу, чем сумею.

– В чём я ни секунды не сомневался. Как только мы прибыли сюда, Свин вошёл в этот дом один. Пускаться в долгие рассуждения о том, сколь тут было темно, либо вспоминать, что ни фонаря, ни факела у Свина не имелось, надобности, думаю, нет.

Выжлец сдержанно кивнул в знак согласия.

– Вдобавок Свин, как ни прискорбно напоминать о сём, слеп. Слеп, и хотя я ни минуты не сомневался в его слепоте, настоял, чтобы я в ней удостоверился. Если у тебя есть сомнения, не сомневаюсь, Свин позволит убедиться во всём и тебе.

– Не надо, я тебе на слово верю, – объявил Выжлец, – вот только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Человек – видеть, – коротко объяснил Орев.

– Именно! Войдя в дом, он увидел здесь женщину, верно, Свин?

– Точно так.

– Теперь тебе, Выжлец, известно всё, что знаю я сам. С этого и начнём. Итак, Свин, вошёл ты в дом. Вокруг темнота. Не просто темнота обычной ночи, нередко позволяющая разглядеть нечто крупное, включая сюда и людей, но непроглядная мгла. В комнатах, в недрах полуразрушенной виллы – ни огонька. Каким же образом ты сумел разглядеть её?

Свин покачал головой.

– Откуда ж мне знать-то?

– Не держала ли она в руках лампы или, к примеру, свечи?

– Кабы и держала, Свин ничего бы такого не разглядел, понимаешь? – неторопливо, рассудительно заговорил Свин и вытянул вперёд руки. – Вот он, огонь, так? Старик Свин его чувствует. Чувствует, как от него жаром пышет. А видеть его Свин может? Не может Свин, нет.

– Хорошо. Ну а не видел ли ты чего-нибудь ещё, кроме той женщины? К примеру, пола, на котором она стояла, или стены за её спиной?

– Нет, браток, ничо такого не помню.

– А может, это из знакомых кто-то была? – спросил Выжлец. – Например, Пижма или одна из женщин, с которыми ты встречался в пути?

Повернув к нему голову, Свин ошибся по меньшей мере градусов на десять.

– А Свин узнал бы их, кабы увидел?

– Наверное, нет, не узнал бы, – согласился Выжлец, задумчиво ущипнув собственный подбородок.

– Человек – говор-рить! – поторопил его Орев.

– Ладно, будь по-твоему. Помните, я предупреждал, что тут призраки водятся? То есть Свин к тому времени, кажется, вперёд ушёл, а вот тебя, Бивень, я предупреждал точно.

– Имея в виду призрак женщины?

– Ну да! Хочешь, всю эту историю расскажу? Только имей в виду: история из тех, какими детишки постарше пугают маленьких.

– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?

– Хо! Точно так!

– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел… Что с тобой, Бивень?

– Ничего страшного… просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?

– Как пожелаешь.

Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.

– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал…

– Звали её Мукор.

Выжлец в изумлении поднял брови.

– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.

– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.

Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.

– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Р-рассказ… Хор-рошо!

– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю… да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы… а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.