– Скажи, Выжлец, люди ей до сих пор поклоняются?

Выжлец задумался.

– Кто как. Сам-то я не из набожных, а потому и внимания особого на это не обращаю, но, сдаётся мне, сейчас уже не как в прежние времена. Матушка Пижмы как-то раз говорила, что в жертву ей теперь приносят в основном уток.

– Ну а теофании?

– Боюсь, я не знаю такого слова.

– Девочка – пр-рийти, – объяснил Орев.

– Ну, Сцилла вам в Священных Окнах является?

– А, это… – Подстегнув осла, Выжлец потянул за собой и второго, шедшего в поводу. – Наверное, не как раньше. Авгуры говорят, будто является… к окну Великого Мантейона по два-три раза в год.

– Правду сказать, раньше дела обстояли совсем не так. За всё время, пока я рос, нам не являлся вообще ни один из богов. Только перед самым отлётом на Синий и удостоились.

– Надо же… не знал, – протянул Выжлец.

– Так вот, что я хотел…

– Человек… идти, – перебил его Орев. – Человек Свин.

– Прекрасно, – обрадовался он и поднял повыше фонарь. – Свин? С тобой всё в порядке?

– Хо! Точно так.

– А то мы уже заволновались…

С этим он поспешил вперёд. Вскоре неяркий, дрожащий луч фонаря выхватил из мрака великана в испачканных чёрных брюках и не менее грязной серой рубашке. Огромный меч его обстукивал, ощупывал широкий дверной проём парадного входа в особняк Крови: очевидно, Свин готовился выйти наружу.

– Мы собираемся остановиться здесь. Уверен, внутри есть очаги: раньше уж точно имелись.

– Так точно, браток.

Он оглянулся на Выжлеца.

– Тебе наша помощь с ослами потребуется?

– Нет, – откликнулся Выжлец, – лучше огонь разожгите!

– Хорошо! Там… Свин, фонарь я сейчас погашу. Выжлец советует не жечь понапрасну свечку и, разумеется, прав. Тем более что ни дров, ни хвороста я здесь не вижу, а всю мебель, надо полагать, давным-давно растащили либо сожгли.

– Так точно.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– А посему не проводишь ли ты меня на задний двор, не поможешь ли в поисках хвороста? Насколько я помню, там над стеной нависали деревья, и сухие упавшие ветки найдутся наверняка.

Громадная ладонь Свина отыскала его плечо, и он, хотя Свин не ответил ни слова, покорно последовал за товарищем.

– Здесь у них были сараи для пневмоглиссеров Крови, а ещё загон, где держали рогатых кошек. Приглядывал за ними талос – тот самый, убитый Шёлком в подземельях… другие, которых, штурмуя виллу, прикончили мы, по-моему, принадлежали Аюнтамьенто. И ещё на задах имелись садки для кроликов, хотя я не помню, видел ли их сам…

– «Видел»? – Пальцы Свина стиснули плечо крепче. – Ты сказал «видел», браток?

Орев, наполовину развернув крылья, беспокойно заёрзал на хозяйском плече.

– Остер-регись!

– Да, Свин, так я и сказал.

– Мы ж с тобой в дружбе, а?

– Разумеется, Свин, я тебе друг. Надеюсь, и ты мне тоже.

– Тогда расскажи, браток, кой о чём. Расскажи, что видишь.

– Сию минуту? Вовсе ничего. Вокруг темнота беспросветная.

– Ты сказал: фонарь-де погашу, и погасил. Свин слышал. Слышал: открыл ты его, дунул и снова закрыл.

– Совершенно верно. Хочешь, могу снова зажечь, чтоб оглядеться и поискать хвороста.

– А солнца, браток? Солнца-то не видать?

– Нет, не видать. Ни проблеска.

Рука, стискивавшая плечо, сжалась сильнее прежнего.

– А с твердью небесной там что? Там света тож не видать?

– Нет… хотя постой-ка…

Подняв голову, он оглядел небосвод.

– В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

– А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

– Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

– Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет… а?

Голос Свина заметно дрогнул.

– Я… пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы… и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

– А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

– Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

– Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

– Птичка – смотр-реть.

– Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

– Свин. Шёлк.

– Ага, ага. А рядом с нами что?

– Стена. Большая. Дом. Большой.

– А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

– Девочка – нет.

– Ну мало ли… из окна, мож-быть, смотрит?

– Нет… нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

– Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался… поможешь мне, а?

– Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

– Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

– Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

– Разумеется.

– Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился…

– Понимаю.

– Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

– Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

– Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои… где они были?

– Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

– Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

– Да, так и есть. Вырезаны.

– Грязь в них со временем копится… тряпку на палец наматываю, чищу…

– Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

– Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

– Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно… и вижу… вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

– Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.

– Да, Свин, – подтвердил он, – опять темно.

– А ты, браток, про неё спрашивать не желаешь…

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

Предостережению Орева он не внял.

– По-моему, не время сейчас для назойливого любопытства.

– То есть плевать тебе, браток?

– Вовсе нет, Свин. Наоборот. Однако не время сейчас, понимаешь? Выжлец разгружает ослов и рассчитывает, что мы найдём дров или хвороста для костра. Идём, поищем хвороста. Обещали же.

Позднее, стоило всем троим расположиться у скромного костерка, разведённого в огромном камине, украшавшем собою селларию Крови, Выжлец вдруг спохватился:

– Пойду-ка взгляну, как там ослы: не отвязались ли? Ни единого ещё в тёмный день не терял, и впредь потерять не желаю, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Принести вам чего-нибудь?

– По-моему, у нас всего вдоволь.

Едва Выжлец удалился, Свин зашептал:

– Ну чо, браток? Сейчас о ней хошь послушать?