– Ты как там? Идешь? – окликнул его Елец из непроглядной тьмы впереди.

– Иду, иду. Не кипешуй, дед.

В руке он все еще держал стрелу, пущенную кем-то в Синель. Древко не деревянное, костяное…

«Пара тоненьких костяных отщепов вроде лучин, – решил Чистик, в десятый, а может, в двенадцатый раз ощупав стрелу вдоль. – Остроганы, склеены, а кость, видать, была голенью какого-то крупного зверя или даже рослого человека».

Оперение стрелы тоже оказалось костяным, но зловеще зазубренный наконечник – металлическим, кованым. Да, Чистик слышал, что живущие за городом охотятся с луками, и стрелы в лавках рыночных торговцев встречались нередко… но совсем, совсем не такие. Переломив стрелу надвое, он бросил обломки под ноги и поспешил вперед, догонять Ельца.

– А Дойки где?

– Опять со служивым вперед умотала!

Голос Ельца звучал так, будто он сам еще довольно далеко впереди.

– Вот баба, Иеракс ее забери!.. Уже раз чуть не прикончили, а ей все мало!

– А о том, что меня едва не прикончили, ты уже позабыл? – донесся спереди, из темноты, голос Наковальни.

– Не забыл, не забыл, – заверил его Чистик, – только это для меня, знаешь ли, ерунда.

– Вздор-р! – подтвердил с плеча Чистика Орев.

Наковальня тоненько захихикал.

– Да, Чистик, мне твоя судьба тоже, в общем-то, безразлична. Отправляя капрала Молота вперед, я поначалу решил, что тебе придется отправиться с ним, но вскоре сообразил: ну тащишься ты позади – и ладно! Какой от этого вред? Задача Молота – не нянчиться с тобой, но оберегать меня от грубого обращения с твоей стороны.

– И задавать мне трепку, когда б ты ни решил, что я того заслуживаю.

– В самом деле, Чистик, о, в самом деле! Однако милосердие и снисходительность в глазах бессмертных богов много, много дороже любых жертвоприношений. Хочешь остаться там – сделай одолжение, не стану препятствовать. Как и мой рослый друг, намного, намного, в чем мы уже убедились, превосходящий тебя в отношении физической силы.

– Синель ничуть не сильнее меня, даже сейчас. По-моему, она и тебя-то если сильнее, так разве что самую малость.

– Однако в ее руках лучшее наше оружие! По этой причине она и настояла на своем. Ну а я, со своей стороны, только рад держать ее вместе с этим оружием возле нашего доблестного капрала, подальше от тебя.

Чистик мысленно отвесил себе подзатыльник: мог бы ведь раньше сообразить, что выстрел из найденного Синелью ракетомета уложит Молота не хуже ружейной пули!

– Все-то у тебя, значит, продумано, все рассчитано, – язвительно проворчал он.

– Вижу, ты, Чистик, решительно не желаешь называть меня «патера»? До сих пор отказываешь мне в почтительном именовании?

Как ни ослаб Чистик, как ни кружилась его голова, как ни терзал его страх за Синель и даже за себя самого, все это не помешало ответить:

– Это же значит признать тебя за отца, вроде как ту майтеру, наставницу мою бывшую, за матушку, верно? Ну вот начнешь по-отцовски держаться, тогда и посмотрим.

Наковальня вновь захихикал.

– Видишь ли, нам, отцам, надлежит неукоснительно пресекать бесчинства отпрысков, а также учить их – надеюсь, ты простишь мне сию невинную вульгарность – самостоятельно утирать грязный сопливый носишко.

Вынутая из ножен полусабля показалась непривычно тяжелой, однако тяжесть, и холод, и твердость металлической рукояти вселяли уверенность.

– Нет… нет! – хрипло запротестовал Орев.

– Капрал! – закричал Наковальня, услышав шипенье извлекаемого из ножен клинка.

– Здесь, патера, – донесся издали отразившийся эхом от стен коридора голос Молота. – Услышал ваш разговор и сразу же двинулся назад.

– Боюсь, света у Молота нет: тот чудесный фонарь он, по собственным словам, потерял, будучи подстрелен. Однако в темноте он видит лучше нас с тобой, Чистик. Вернее, лучше любой биологической особы.

– Да у меня глаза, что у кошки, – заявил Чистик, хотя разглядеть в кромешной тьме, разумеется, ничего не мог.

– Вот как? Вправду? В таком случае что я держу в руке?

– Мой иглострел.

Принюхавшись, Чистик почуял легкую вонь, как будто где-то вдали кто-то готовит что-то на прогоркшем сале.

– Не угадал, – заметил Молот. На этот раз его голос прозвучал куда ближе прежнего. – Видеть иглострел патеры ты не можешь, так как в руках он его не держит. Моего пулевого ружья ты тоже не видишь, но я тебя вижу и держу на прицеле. Попробуешь ткнуть этой штукой в патеру, пристрелю. Спрячь ее, не то отниму и сломаю.

Из темноты коридора донеслись быстрые тяжелые шаги: видимо, солдат бежал бегом или, по крайней мере, рысцой.

– Птичка… видеть, – пробормотала на ухо Чистику ночная клушица.

– Не стоит. Незачем. Вот, гляди: убираю, – отвечал Чистик Молоту и, повернув голову к Ореву, понизил голос до шепота. – Где он?

– Идет назад.

– Сам, лохмать его, знаю. Где? Намного дальше этого мясника?

– Люди. Там. Р-рядом. Ждут.

– Молот, стой! – крикнул Чистик. – Берегись!

Быстрые шаги смолкли.

– Ну если ты шутки шутишь…

– Пернатый, сколько их?

Ночная клушица беспокойно защелкала клювом.

– Много. И боги. Др-рянь боги. Сквер-р-рные!

– Эй, Молот, слушай! Я ж знаю, видишь ты не намного лучше патеры.

– Ну?

– А вот я вправду кое-что вижу. Между вами шайка олухов затаилась. К стене прижались и ждут. И с ними еще…

Заглушившему его слова рычанию пополам с воем вторил грохот пулевого ружья и звон металла под сильным ударом.

– Голова, – пояснил Орев. – Лоб… ж-железный.

Молот, не теряя зря времени, выстрелил еще дважды. За гулким грохотом выстрелов последовала череда резких, трескучих хлопков и страдальческий визг рикошетящих от камня игл.

– Ложись!

Потянувшись туда, где рассчитывал отыскать Ельца, Чистик нащупал лишь пустоту, и тут из коридора донесся пронзительный вопль.

– Иду, Дойки! – заорал Чистик и обнаружил, что ноги уже несут его, во всю прыть несут в темноту темней самой темной ночи, а острие полусабли, выставленное вперед, нащупывает путь, точно белая трость слепого уличного попрошайки.

Над головой захлопал крыльями Орев.

– Человек… тут!

Чистик, пригнувшись, отчаянно взмахнул полусаблей, рассек перед собой воздух раз, и другой, и третий, с каждым ударом на шажок продвигаясь вперед, а левой рукой лихорадочно нащупывая засапожный нож. Еще взмах… Встретившийся с чем-то твердым (но не стеной), клинок глубоко впился в плоть, и кто-то (но не Синель) вскрикнул от боли и изумления. В тот же миг пулевое ружье Молота грохнуло снова, да так близко, что вспышка, молнией озарившая коридор, выхватила из темноты тощего, точно скелет, человека с изуродованным, рассеченным надвое лицом. Незнакомец качнулся назад, и Чистик нанес еще удар, и еще, и еще… однако последний, третий, удар угодил в пустоту.

– Человек… мер-ртв! – в восторге объявил Орев. – Добр-рая р-рубка!

– Чистик! Чистик, на помощь! На помощь!

– Иду!

– Бер-регись, – вполголоса предостерег его Орев. – Ж-железный человек… тут.

– Молот, с дороги!

– Чистик… сюда, – каркнул Орев откуда-то слева.

Клинок полусабли зазвенел о металл. Не сомневаясь, что Молот ударит в ответ, Чистик пригнулся, шмыгнул вперед и миновал солдата.

– Девочка… тут! Чистик… тут! Добр-рая др-рака!

– Чистик! Убери его от меня!

– Чистик? – так же хрипло, как Орев, переспросил еще кто-то. – Чистик из «Петуха»?

– Он самый, лохмать твою!

– Пас меня разрази… погоди-ка минутку.

Чистик остановился.

– Дойки, ты как там?

Ответа не последовало.

Из темноты донесся чей-то стон, и Молот выстрелил снова.

– Не стрелять! Не стрелять никому, пока они не начнут! Дед, где ты?

Едва горячка боя схлынула, на Чистика с новой силой навалились немочь и дурнота.

– Дойки?

– Девочка… говор-рить! – вторил ему Орев. – Пор-рядок? Умир-рать – нет?

– Нет! Какой там порядок, – отозвалась Синель, едва переводя дух. – Чистик, он мне врезал чем-то… с ног сбил и хотел… ну сам понимаешь. Забесплатно. Словом, досталось мне здорово, но жива еще… вроде бы.