Еще мгновение, и майтера Мрамор обхватила Мускуса поперек туловища, а Шелк полоснул ножом по руке с иглострелом. Мускус, пронзительно вскрикнув, выронил оружие. Старухи поспешно (пожалуй, самим им аллюр сей казался бегом) засеменили прочь, увлекая с собою детишек. Один из мальчуганов, метнувшись стрелой мимо Шелка, обогнул гроб, присел и тут же вскочил, направив на Мускуса его же собственный иглострел. При виде увесистого оружия, пляшущего в неумелых, слабых ручонках мальчишки, Шелка осенило разом два озарения: во‐первых, Ворсинка запросто может, случайно нажав на спуск, застрелить Мускуса, а во‐вторых, ему, Шелку, сие безразлично.

Отсеченный ножом, большой палец Мускуса повис, закачался на клочке кожи, хлынувшая из раны кровь смешалась с кровью белого жертвенного быка.

– Это он послал тебя? Он поручил? – не слишком успешно пытаясь осмыслить сложившееся положение, пробормотал Шелк.

Имя Мускусова нанимателя, как на грех, начисто вылетело из головы, зато раскрасневшееся, взмокшее от пота лицо вспомнилось сразу же, во всех подробностях.

Увлекаемый майтерой Мрамор к алтарю, Мускус смачно сплюнул густой, желтоватой мокротой на подол риз Шелка. Охваченный ужасом, Шелк замер, глядя, как майтера Мрамор гнет, валит его в огонь. Мускус вновь плюнул – на сей раз ей в лицо, забился в отчаянии так, что на долю секунды оторвал ее от земли.

– Может, пристрелить его, майтера? – деловито осведомился Ворсинка.

Не дождавшись ответа сибиллы, Шелк отрицательно покачал головой.

– Вот этот прекрасный, полный жизни молодой человек, – неторопливо объявила майтера Мрамор, – подносится в дар мне, Божественной Эхидне.

Руки сибиллы – костистые, в синеватых прожилках вздувшихся вен, руки био преклонных лет – озарились багровыми отсветами пламени.

– Матери Богов, Несравненной Эхидне, Царице сего Круговорота! Улыбнись же нам, о Достославная Эхидна, пошли нам в добычу зверя лесного, о Величайшая, взрасти зеленые травы, дабы тучнел наш скот…

Мускус тоненько застонал. Рубашка его задымилась, глаза жутко выпучились, будто вот-вот вылезут из орбит.

Одна из старух тоненько захихикала.

Изумленный, Шелк отыскал ее взглядом и при виде знакомой улыбки (вернее, устрашающего оскала мертвой головы) вмиг догадался, кто смотрит ему в лицо глазами старухи.

– Ступай домой, Мукор.

Старуха захихикала вновь.

– А нас, о Божественная Эхидна, освободи огнем! – закончила майтера Мрамор.

– Эхидна, отпусти его! – рявкнул Шелк.

Рубашка Мускуса вспыхнула пламенем, рукава облачения майтеры Мрамор – тоже.

– Отпусти его!

Перед дальнейшим спасовала даже извращенная выдержка, закаленная в горниле Орильи: Мускус разразился пронзительным, леденящим кровь криком, с каждой паузой, с каждым судорожным вдохом слабевшим, и оттого становившимся страшнее прежнего. Вотще старавшемуся разжать, разомкнуть стальные объятия майтеры Мрамор Шелку эти вопли казались скрипом крыльев самой смерти, черных крыл Высочайшего Иеракса, мчащегося к нему вдоль круговорота, вдоль Солнечной, из Майнфрейма, с Восточного полюса.

Иглострел Мускуса хлопнул раз, другой и смолк, словно захлебнувшись в спешке. Выпущенные иглы оцарапали щеку и подбородок майтеры Мрамор и, с визгом отрикошетив, взвились к небесам.

– Прекрати, – велел Шелк Ворсинке. – Во-первых, в меня попасть можешь. Во-вторых, без толку.

Ворсинка вздрогнул, опустил взгляд и оцепенел, не сводя глаз с изрядно пыльной черной гадюки, обвившей его лодыжку.

– Замри. Не вздумай бежать, – прошептал Шелк и развернулся, спеша мальчишке на помощь.

Это его и спасло: еще одна гадюка, гораздо большей величины, молниеносно высунув плоскую, тупоносую голову из-за ворота майтеры Мрамор, едва-едва, промахнувшись от силы на пару пальцев, не ужалила его в шею.

Сдернув с ноги Ворсинки первую гадюку, Шелк присел на корточки и быстро пометил оставленные ее зубами ранки символами сложения, выполненными в виде неглубоких надрезов при помощи острия жертвенного ножа.

– Теперь ляг и лежи смирно, – скомандовал он и, как только Ворсинка улегся наземь, припал губами к кровоточащим крестикам.

Тут крики Мускуса смолкли, и майтера Мрамор повернулась к ним. Пылающее облачение соскользнуло с ее узких плеч, в обеих руках извивались бичами гадюки.

– Я призвала на помощь чад своих, таившихся в проулках и садах сего вероломного города. Ты все еще не понимаешь, кто я?

Прекрасно знакомый, ее голос внушал Шелку стойкое ощущение, будто он повредился умом. Приподняв голову, Шелк сплюнул скопившуюся во рту кровь.

– Мальчишка мой. Такова моя воля. Отдай его мне.

Шелк, вновь сплюнув кровь, поднял Ворсинку на руки, прижал к груди.

– В дар богам надлежит приносить лишь самое безупречное. Сей мальчик укушен ядовитой змеей и посему, очевидно, негож.

Майтера Мрамор дважды взмахнула перед собою гадюкой, словно отгоняя назойливых мух. Горящее облачение упало к ее ногам.

– Кому об этом судить? Тебе или мне?

Шелк протянул ей Ворсинку.

– Поведай мне, о Величайшая, отчего Пас на нас гневается?

Майтера Мрамор потянулась было к мальчишке, но тут словно впервые заметила, что держит в руке гадюку, и вновь подняла ее.

– Пас мертв, а ты – глупец. Отдай мне Чистика.

– Этого мальчика зовут Ворсинкой, – поправил ее Шелк. – Чистик же был мальчиком вроде этого, полагаю, лет около двадцати тому назад.

Ответом ему было молчание.

– Я знал, что вы, боги, способны вселяться в био наподобие нас, – добавил он, – но о способности богов овладевать хемами даже не подозревал.

Эхидна снова взмахнула перед собой извивающейся гадюкой.

– С ними все куда проще… что значит эта цифирь? С чего позволять вам… Мой муж…

– Быть может, Пас вселился в кого-то, а тот возьми да умри?

Сибилла повернула голову к Священному Окну.

– Элементарные вычис… его цитадель…

– Отойди от огня, – посоветовал Шелк.

Но было поздно. Колени майтеры Мрамор, не в силах выдержать тяжести тела, подогнулись, и сибилла, сжавшись в комок, рухнула наземь, поверх горящего облачения.

Уложив под ноги Ворсинку, Шелк выхватил из кармана иглострел Гиацинт. Первая игла поразила гадюку в шею у основания черепа, и Шелк мысленно поздравил себя с победой, однако другая гадюка благополучно улизнула, скрывшись из виду в раскаленной желтой пыли, покрывавшей Солнечную от края до края.

– Обо всем, что сейчас слышал, забудь навсегда, – велел Шелк Ворсинке, пряча иглострел в карман брюк.

Ворсинка приподнял голову, сел и крепко обхватил ладонями ужаленную змеей ногу.

– Я все равно ничего не понял, патера.

– Вот и прекрасно.

С этими словами Шелк выдернул из-под майтеры Мрамор горящее облачение.

Старуха вновь залилась смехом.

– А ведь я могла бы убить тебя, Шелк, – сообщила она, держа принадлежавший Мускусу иглострел так же неумело, как и Ворсинка, и целя Шелку в грудь. – У нас советники сейчас гостят… то-то они бы обрадовались!

Но тут беззубый старик обезоружил ее, ловко хлестнув по рукам кровоточащим ломтем говядины.

– Мукор, не сметь! – резко сказал он, наступив на иглострел ногой.

Шелк в изумлении уставился на него. Сунув руку за ворот ветхой тускло-коричневой рубашки, старик выудил из-за пазухи роскошный, сверкающий самоцветами гаммадион.

– Мне следовало известить тебя о своем присутствии раньше, патера, но я надеялся сделать это без лишних глаз. Как видишь, я – тоже авгур. Зовут меня патера Кетцаль.

Остановившись, Чистик оглянулся назад. За спиной неярко, мутно мерцал последний из зеленых светочей.

«Все равно что из города уходить, – подумалось Чистику. – На дух его не выносишь, ненавидишь его подляны и мерзость, шум, дым, а больше всего эту, лохмать ее, поганую жадность до гельтух: за то выложи, за се выложи, пернуть бесплатно – и то не моги. Но когда из него выезжаешь, когда смыкается над головой темнота, а небесные земли, которых в городе никогда толком не замечаешь, вроде как плывут где-то там, высоко-высоко, тут же начинаешь скучать о городе, натягиваешь поводья, оглядываешься назад, где только ни сыщется удобное место. Оглядываешься и видишь: все эти крохотные, такие далекие огоньки выглядят совсем как самые нижние из небесных земель, когда у нас наступает час закрытия рынка, а там, у них, уже ночь…»