– «Красного ярлыка» хочешь, патера?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Да ладно: ясное дело, хочешь. Я угощаю. За то, что ты сейчас сделал.
Обмотав плечо тряпкой, здоровяк ловко завязал ее левой рукой и натуго затянул узел при помощи зубов.
– Мне нужно выяснить кое-что важное, – сообщил Шелк, пряча четки в карман, – а посему ответ на вопрос для меня много, много дороже дармовой выпивки. Я ищу человека по имени Чистик. Не мог бы ты сказать, где я могу найти его?
Здоровяк осклабился, причем в усмешке его зазияла крохотной пещеркой брешь на месте пары недостающих зубов.
– Как-как, патера? Чистик? Чистик, Чистик… имя-то, понимаешь, не такое уж редкое! Денег ему задолжал? А может, я и есть Чистик, а?
– Нет, сын мой. Я его, видишь ли, знаю. Вернее сказать, помню, каков он собой. Почти твоего роста, глаза небольшие, тяжелая челюсть, несколько оттопыренные уши… кажется, лет на пять-шесть младше тебя. Регулярно присутствует у нас по сциллицам, на жертвоприношениях.
– Вот оно как…
Сощурившись, здоровяк бросил взгляд во мрак самого темного уголка таверны.
– Ну, так Чистик здесь, патера. А ты вроде бы сказал, что видел, как он ушел?
– Нет, – начал Шелк, – я только…
– Вон он.
С этими словами здоровяк указал в угол, на одинокого гостя за крохотным столиком ненамного больше сиденья стула.
– Благодарю тебя, сын мой, – во весь голос заговорил Шелк, огибая длиннющий грязный стол, преграждавший путь через зал. – Чистик? Я – патера Шелк, авгур из мантейона на Солнечной улице.
– А благодаришь-то за что? – удивился человек по имени Чистик.
– За согласие со мной побеседовать. Ты ведь подал тому человеку знак – рукой махнул или еще как-то. Я этого не заметил, но догадаться нетрудно.
– Присаживайся, патера.
Другого стула возле столика не нашлось, и Шелк уселся на табурет, принесенный от длинного стола.
– Тебя прислал кто-то?
– Майтера Мята, сын мой, – кивнув, подтвердил Шелк. – Но, дабы не вводить тебя в заблуждение, сразу оговорюсь: пришел я не с тем, чтоб оказать любезность ей либо тебе. Майтера весьма помогла мне, объяснив, как тебя отыскать, и к тебе я тоже пришел с просьбой об одолжении. Об исповеди.
– Думаешь, оно мне надо, патера?
В голосе Чистика не чувствовалось ни малейшей насмешки.
– Откуда же мне знать, сын мой? Как полагаешь ты сам?
Казалось, Чистик всерьез призадумался.
– Может, и да, а может, и нет.
Шелк понимающе кивнул, хотя вовсе не был уверен в собственной понятливости. Разговаривать с этим крепким, грубоватым головорезом во мраке, не видя его лица, оказалось не так-то просто.
Здоровяк с перевязанным плечом поставил перед Шелком бокал на удивление тонкой работы.
– Лучшее, что у нас есть, патера, – пояснил он и, пятясь, отошел от стола.
– Благодарю тебя, сын мой.
Развернувшись на табурете, Шелк оглянулся назад. Оглушенного и пьяной женщины под лампионом не оказалось, хотя он и не слышал, как они ушли.
– Майтере Мяте ты нравишься, патера, – заметил Чистик. – Она порой рассказывает о тебе всякое. К примеру, как ты торговку кошачьим мясом разозлил.
– Ты о Склеродерме? – Почувствовав, как щеки обдало жаром, Шелк от души порадовался тому, что Чистик не видит его лица. – Прекрасная женщина – добрая, искренне верующая… а я, боюсь, проявил поспешность, граничащую с бестактностью.
– И она вправду окатила тебя из ведерка?
Шелк удрученно кивнул:
– И что самое странное, после я обнаружил за шиворотом обрезки… как ты выразился, кошачьего мяса. Жутко вонючего.
Чистик негромко рассмеялся. Сердечный, дружеский, его смех неожиданно пришелся Шелку по душе.
– Я поначалу счел это ужасным унижением, – продолжал Шелк. – Случилось все в фельксицу, в день Фельксиопы, и я на коленях благодарил ее за то, что несчастная мать моя не дожила до этого дня и ни о чем не узнает. Думал, видишь ли, что она, прослышав о моем позоре, была бы страшно уязвлена, как и я сам, но теперь-то понимаю: мать разве что посмеялась бы надо мной…
Сделав паузу, он поднес к губам небольшой изящный бокал, стоявший перед ним на столе. Надо же: похоже, бренди, причем неплохой!
– И охотно позволил бы Склеродерме выкрасить меня синькой и проволочь в таком виде из конца в конец Аламеды, только б вернуть к жизни мать, – закончил он.
– А я родной матери не знал никогда. Мне мать заменила майтера Мята, – признался Чистик. – Я ее так и звал, матушкой: она позволяла, если мы оставались одни. Года два, наверное, так перед самим собой притворялся… она тебе не рассказывала?
Шелк отрицательно покачал головой.
– Впрочем, – добавил он, – майтера Мята вроде бы говорила нечто в подобном роде… но, боюсь, я не уделил ее словам особого внимания.
– А вообще нами, мальчишками, Старик занимался сам. В строгости нас воспитывал и, по-моему, правильно делал. Уж я-то знаю: сколько перевидал тех, кого в детстве баловали…
– Не сомневаюсь.
– Случается, думаю про себя: надо бы, надо бы ножом ее, чтоб и ее, и разговоры ее выкинуть из головы, понимаешь?
Шелк молча кивнул, хотя и сомневался, что крепкий, плечистый малый, сидящий напротив, разглядит кивок.
– По-моему, даже лучше, чем ты. А еще точно знаю, что на самом деле ты ее пальцем не тронешь – или же если и пойдешь на убийство, то не по сей причине. Конечно, я не прожил и половины лет, прожитых патерой Щукой, и не наделен хотя бы десятой долей его мудрости, но это знаю наверняка.
– Хм… а вот я бы не поручился.
Однако Шелк промолчал, не сводя глаз с бледного, расплывчатого пятна – с лица Чистика над столом. На миг ему почудилось, что невидимое, призрачное лицо собеседника вытягивается в длину, будто медвежья или волчья морда.
«Пожалуй, этот человек назван Чистиком не с рождения, – подумал он. – Скорее он выбрал себе имя сам».
С этими мыслями он представил себе майтеру Мяту, ведущую маленького Чистика в класс на цепочке, а после – майтеру Розу, предрекающую майтере Мяте, что Чистик, выросши, явится за ее жизнью… и сделал еще глоток, дабы выкинуть этакие фантазии из головы. Скорее всего, Чистиком его назвала мать: ведь маленькие чистики с озера Лимна не умеют летать, и потому матери нередко называют так сыновей в надежде, что те никогда в жизни их не покинут… однако мать Чистика, очевидно, умерла, когда он был совсем мал.
– Что ж, ладно, однако не здесь же, – решил Чистик, пристукнув по столу кулаком, отчего стол чудом не опрокинулся. – Приду послезавтра, в сциллицу, тогда меня и исповедуешь. Идет?
– Нет, сын мой, – отвечал Шелк, – сделать это необходимо сегодня же.
– Неужто не веришь?..
– Боюсь, я недостаточно определенно выразился, – перебил его Шелк. – Пришел я вовсе не с тем, чтоб исповедовать тебя, хотя, если пожелаешь, с радостью приму твою исповедь и, безусловно, очень обрадую майтеру Мяту, сообщив ей о сем. Однако сегодня вечером ты, Чистик, должен принять исповедь от меня, и как можно скорее. За этим я и искал тебя. Вот только место здесь – тут ты прав – совершенно неподходящее. Надо бы подыскать другое, подальше от лишних ушей.
– Но я… я ж не могу!
– Можешь, сын мой, – негромко, но твердо возразил Шелк. – Можешь и, надеюсь, не откажешь мне в этой просьбе. Тебя ведь учила майтера Мята, а уж она-то должна была объяснить: именем богов отпустить грехи человеку, коему грозит скорая гибель, вправе любой, кто сам не погряз в грехе безвозвратно.
– Если ты, патера, думаешь, что я или вот он, Кошак, решил тебя погубить…
Шелк покачал головой:
– Терпение. Вот переберемся туда, где поменьше лишних ушей, и я все объясню.
– Патера Щука меня однажды исповедовал. Майтера Мята пристала, как с ножом к горлу, я в конце концов и сказал: ладно, пускай. И выложил ему кучу всякого, чего не следовало.
– И сейчас, надо думать, гадаешь, не пересказал ли он чего-то из твоей исповеди мне, – продолжил Шелк, – и думаешь, будто я опасаюсь, как бы ты не прикончил меня, услышав, что я, в свою очередь, рассказал об этом кому-то еще. Нет, Чистик. Патера не сказал мне ни слова даже о самом факте исповеди. Узнал я о ней от майтеры Мрамор, а та – от майтеры Мяты, а уж та – от тебя самого.
