Этот вопрос прозвучал уже не впервые.

– Понятия не имею, о чем уже говорил, хотя его древность не вызывает сомнений. Взять хотя бы деревья, здесь, среди нас, считающиеся большими, растущие из стен множества башен…

– Вправду большому дереву лет сто… около сотни. Если срубить, можно посчитать кольца.

С этим я, разумеется, согласился.

– Еще сотня, скажем, прошла, прежде чем семечко пустило корни и проросло…

– Многие сотни: ведь эти башни выстроили Соседи, а строили они абсолютно все куда лучше, чем мы, люди, строим хоть что-либо.

– Соседи? То есть Прежний народ?

Я кивнул и, не сводя с него глаз, зачерпнул из миски ложку мной самим приготовленного рагу. Серебряных карточек на насущные нужды у нас хватало, и на одной из попавшихся по дороге ферм нам удалось разжиться бараниной, репой, мукой, маслом, яблоками и солью.

– Откуда ты о них столько знаешь?

В ответ я кивком указал на рукопись:

– Там сказано обо всем. Понимаешь, Шкура, пересказ затянется на целый вечер, окажется изрядно утомительным, а в итоге ты всего-навсего выяснишь, что на самом деле я не знаю о них почти ничего, хотя разговаривать с Прежними имел возможность не раз.

– Значит, это они построили тот город на Зеленом? А после ушли и оставили все ингуми? Почему?

– Потому что предпочли пожертвовать им – пожертвовать обоими этими круговоротами, лишь бы не жить рядом с ингуми, как мы сейчас.

– Но почему? – повторил Шкура.

Я лишь покачал головой.

– Не знаешь?

Опустив миску, он пристально взглянул мне в лицо сквозь дым костерка.

– Нет. Пожалуй, могу догадываться, но цена любым догадкам, сам знаешь, невелика.

– А мне все равно интересно. Расскажешь?

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Ну ладно, – вздохнул Шкура и снова взялся за миску. – Вкусная штука. Острое – это что?

– Имбирь.

– Но здесь же такого не раздобыть!

– А он из моей сумки. Прихватил, уезжая из Бланко с дюко Сфидо и его штурмовиками. Походная стряпня после странствий по холмам с генералом Инклито успела поднадоесть, вот я и купил в дорогу толику пряностей – имбиря, красного перца, базилика, душицы и кое-чего еще.

– Вот только ешь плоховато. Все время, пока я с тобой, не ешь почти ничего.

– Ну, нет, ем я куда больше, чем следует. Как ни блюду… точнее сказать, как ни стараюсь блюсти умеренность в пище.

– С пряностями – на отца очень похоже, но вот умеренность – это точно не про него. Ты рыбу любишь?

– И даже очень, – с улыбкой ответил я.

– А с какими приправами?

– Пожалуй, лимонный сок, черный перец… вот только черного перца здесь ни у кого не найти. Лимоны в Гаоне имелись, но в Бланко я их, кажется, не видел ни разу.

– А дома? Представь, что мы сейчас на Ящерице.

– Морская вода и уксус, – пожав плечами, рассудил я. – Ну и от сорта рыбы кое-что тоже зависит. К той, которая у нас называлась белым горбылем, хотя, конечно, на самом деле никакой это не горбыль, нужно масло – растительное либо коровье. Ее же, как ни готовь, все суховата выходит…

Ложка Шкуры заскрежетала о дно миски.

– Там, в котелке, если хочешь, еще есть, – добавил я.

– Может, лучше ты съешь, а?

Я отрицательно покачал головой.

Отужинав, мы посидели у костерка молча, а затем я принялся перечитывать, что успел написать.

– Знаешь, порой мне кажется, что ты и вправду мой отец.

– Так и есть.

– Бывает, разговариваешь точно как он, а бывает, совсем не похоже. Еще он тоже постоянно писал. Целый день отработает на бумажной мельнице, поужинает и садится писать, пока остальные болтают или играют во что-нибудь. А с утра порой поднимется затемно и пишет, пока солнце не взойдет, а после идет работать.

– Я писал повесть о патере Шелке, – пояснил я. – Записывал все, что знал об истории его жизни. И когда вспоминал нечто новенькое за работой или проснувшись, спешил записать, пока впечатления свежи в памяти. И не забывай, что твоя мать тоже ее писала, причем написала куда больше, чем я.

– Так ведь она большей частью переписывала начисто то, что написал ты.

– А еще знала многое, неизвестное мне, – к примеру, что было сказано на последних переговорах Шелка с советником Лори, и не раз подсказывала идеи, подходы, до которых я бы сам не додумался.

– Скажи, я тебе имя отца или матери хоть раз называл?

Я вновь демонстративно приподнял и опустил плечи.

– Не припоминаю… а какая разница?

– А я помню, что рассказывал о старшем брате по имени Жила, и о брате-близнеце тоже, а если рассказывал, то, скорее всего, и по имени его называл, Копытом.

– Вполне возможно. Даже весьма вероятно.

– Однако ж имен отца с матерью, по-моему, не поминал ни разу.

– Твою мать зовут Крапивой, а меня – Бивнем.

Шкура переложил в миску остатки рагу.

– Так ты вправду мой настоящий отец? Только с тобой стряслось что-то такое, и ты от этого с виду другим стал.

Поистине, охватившую меня в тот миг радость не описать словами! В ответ я едва сумел пробормотать что-то вроде «именно так, сынок», но в точности своих слов не помню. Наверное, вполне мог сказать и просто «сынок».

– А в тех, других краях куда сильнее на него походил.

Я согласно кивнул.

– Помнишь зеркало в кордегардии барбакана – видимо, стражники перед ним брились? Неужели ты, увидев меня там, в Круговороте Красного Солнца, еще не понял, что твои поиски завершились успехом?

– Джали там тоже выглядела будто настоящая женщина.

– Там она вправду была настоящей женщиной, – уточнил я.

– И не из лучших.

– Поскольку старалась тебя соблазнить? Пойми, подобные вещи она проделывала едва ли не всю жизнь. Завлекала мужчин, обещая гораздо большее, чем могла дать. К примеру, могла ли она хотя бы показаться кому бы то ни было голой, как нам, или подпустить кого-либо близко при ярком свете? Но вот мы очутились в Круговороте Красного Солнца, и вдруг все ее многолетнее притворство обернулось правдой! Стоит ли удивляться, что это вскружило ей голову? Попробуй представить на ее месте себя.

– Понятно…

– Соблазнив тебя, она совершила бы злодеяние, дурно повлияв на твою нравственность и уравновешенность чувств, однако сама о том даже не подозревала. Знала одно, что действительно может одарить кого-то любовью, которую прежде, будучи к ней неспособна, сулила многим дюжинам человек. Надеюсь, мои объяснения достаточно ясны?

– Выходит, на самом деле она вовсе не скверная?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, создание она злое, в этом ты прав.

– Ты про нее говорил, будто с ней в дружбе, а она по ночам улетала…

– Летать – хор-рошо! – заметил Орев, очевидно, решивший, что давненько не принимал участия в разговоре.

– Улетала в окно кровь из людей сосать! Сама говорила. Сама мне рассказывала.

– Вот как? Нет, разумеется, я понимал, чем она занимается по ночам, но подобной откровенности с тобой от нее вовсе не ожидал.

Шкура смущенно опустил взгляд.

– Это уже после возвращения.

– Понимаю. По возвращении она сочла долгом предупредить тебя, что сделалась прежней.

– Ага, – не поднимая глаз, подтвердил Шкура.

– Жестокое разочарование…

На это он не ответил ни слова, а, опустошив миску, поднялся и взялся за сооружение этого самого шалаша.

Впереди болота. Шкура, по собственным словам, о них знал, но надеялся, что лед нас выдержит. Однако лед слишком тонок, и нам придется ехать в обход, причем крюк – опять же, по словам Шкуры – выйдет изрядный. Вдобавок в болотах крадучись рыщет великан-человекоубийца, двуногий, словно человек, зеленый, одни клыки длиннее, толще руки любого силача… однако охотится он лишь за мною и лишь в то время, когда я не жду его.

Нынче вечером мы продолжили разговор о Соседях. Рассказывая о развалинах в глубине безымянного острова и о том, как провалился в яму, я упомянул, что не нашел там ни единой стены выше пояса.