– А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

– От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

– Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

– Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

– А чужеземцев, выходит, кусают.

– Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

– Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится… на мой взгляд, жить будет.

– Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

– Так и есть. Я… обескуражен… или… э-э… как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня… Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?

Взморник отрицательно покачала головой.

– Ну да, еще бы! Склеродермы работа, – откликнулся Жила. – Вы с матерью столько об этом говорили!

– Вне всяких сомнений. Ну что ж, могу сообщить, что я у богов на хорошем счету, раз уж они послали мне столь явный знак благоволения… Тут бы, пожалуй, плясать от радости, но что-то я сейчас не слишком этому рад.

Взморник поцеловала меня.

– Спасибо, – едва сумел выдохнуть я, как только наши губы разъединились. – Спасибо. Теперь мне куда как лучше.

(Пишу и чувствую на губах тот ее поцелуй… Да, Взморник целовала меня бессчетное множество раз, однако сейчас, задним числом, все ее поцелуи слились в один, в этот – точно не помню, но, вполне возможно, последний.)

– Не понимаю, отчего тебе так унывать, – пробормотал Жила. – Мы же здесь, так? В Пахароку? Вот и прекрасно. Пока я тут прежде ждал, они все тянули, волынили, а теперь говорят: не сегодня-завтра летим!

– Ну да, как по заказу, – с горечью буркнул я. – Как будто только нас и дожидались, не так ли?

– Думаешь? – скептически, а может, вернее сказать «задумчиво», проворчал сын. – С чего бы вдруг?

– С того, что нас трое.

– Если с Крайтом, то четверо.

– Точно. Четверо, если с Крайтом, и трое, если его в счет не брать. И все трое рискуем жизнью, чтоб привезти сюда Шелка, хотя послали за ним только меня одного. Это само по себе скверно, причем я еще даже не пробовал оценить насколько, но… Сейчас меня куда больше удручает другое – достоинства остальных. Нрав наших будущих попутчиков. Ты сам их видел… наверняка успел насмотреться за ту неделю, что провел здесь без нас. Скажи честно, что ты о них думаешь?

– Недобрые они, – пробормотала Взморник. – Не как ты.

– Ошибаешься, – возразил я. – Я – один из них, и это меня удручает куда сильней всего прочего.

(В эту минуту я едва не признался в том, что сотворил с ней однажды, при Жиле. Читавшие мою повесть, знают, о чем речь.)

– А что же с ними неладно? – вызывающе, в точности так же, как дома, на Ящерице, полюбопытствовал сын.

– Все они – выпивохи, задиры и бедокуры. Взять хоть того типа, с которым ты сюда шел, – он еще спасителем твоим назвался… Как его звали?

– Юксин. Как-то, разозлившись на меня, он сказал, что это значит «один». «Одиночка». Уже тогда задумал слинять и бросить меня, только я об этом еще не знал.

– Хорошее имя. Как раз для него. И для всех остальных подойдет не хуже. Это же все изгои. Изгои, считающие, что спроважены из поселения только потому, что соседи – все поголовно дураки, мерзавцы, завистники… изъян выбирай по вкусу.

– О чем ты таком подумал? – спросила Взморник, заметив мою улыбку.

Заулыбался я, сообразив, что четыре десятка подобных типов живо захватят посадочную шлюпку, едва заподозрив, будто она взяла курс не на Круговорот, но ей об этом не сказал – ни в то время, ни после.

Орев уже не впервые дергает меня за волосы.

– Идти… сейчас же? Идти Шелк?

(А может, это означает «Идти, Шелк!», как знать?)

Да, я его вполне понимаю, но Вечерня, увы, до сих пор не вернулась. Попробую урвать хоть часок сна.

Часы только что пробили. Два пополуночи… ровно, минута в минуту.

Вот так со мною всю жизнь. Едва приняв решение покинуть некое место (как, например, решил бросить ту безнадежную крохотную ферму, доставшуюся нам по жребию), я лишаюсь покоя: скорей бы, скорей бы, скорей! Несомненно, те же самые чувства одолевали меня и той ночью на борту шлюпа, сидевшего рядом со Взморник и Жилой у костерка в ящике с песком, приводя мысли в порядок.

Взморник спросила Жилу, неужто он тоже выпивоха, задира и бедокур, хотя, по-моему, вряд ли отчетливо представляла себе, что означают эти слова. От первого Жила, довольно осклабившись, отрекся, однако второе и третье подтвердил.

– Вон, хоть отца спроси, – добавил он. – Отец меня знает.

Действительно, знал я его – лучше некуда и именно в этот момент решил не отдавать ему второй нож, пусть даже выменянный специально для него, пока в том не возникнет надобность.

Затем Взморник принялась расспрашивать об укушенной женщине. Отчаянно нуждавшийся в разговоре с Жилой наедине, я предложил вместе с ним привести ее к нам в гости, и пусть Взморник расспрашивает ее лично, а после добавил, что после отлета шлюпки они с Жилой, может статься, сумеют ей в чем-то помочь.

– Нет! Мы же тоже летим с тобой… или ты остаешься? – уточнила Взморник, бросив взгляд в сторону Жилы.

Сын отрицательно покачал головой.

– Не для того я тащился в такую даль, чтоб меня тут оставили. Пока ждал здесь, все думал: если они вдруг решат улетать, а отец не прибудет, полечу сам. Сам постараюсь привезти сюда Шелка. Только они все не улетали да не улетали… в конце концов плюнул я и отправился вас искать.

Я поднялся на ноги.

– Это обсудим после. Сейчас мы с Жилой еще раз сходим в «Кусты» и приведем ее. Вернуться постараемся как можно скорее.

– Думаешь, пойдет? – усомнился Жила. – Ей же за мужем приглядеть надо. Его там вроде бы выпороть собираются.

– Знаю, дело нелегкое, потому мне и требуется твоя помощь, – пояснил я.

Стоило нам отойти от шлюпа на некоторое расстояние, я остановился в тени высоченного дерева.

– Понятное дело, заставить тебя слушаться я не могу.

Жила, кивнув, недоверчиво огляделся вокруг.

– А чего шепотом?

– Потому что Взморник увязаться за нами вполне могла. Вряд ли, конечно, но мало ли… а подслушать она нас ни в коем случае не должна. И никто другой тоже, особенно ингуми. Есть у меня резон полагать, что они могут шастать поблизости. Помнишь, Он-Держать-Огонь на борту шлюпки сказал, что взять с собой пулевые ружья, иглострелы и даже ножи никому не позволят? Что даже с палкой на борт не пустят?

– Еще бы! Только нож я себе все равно оставлю.

Я надеялся, что он вовсе расхочет лететь, но говорить об этом явно было не время.

– Когда он это сказал, я подумал: разумная предосторожность. Напомнил себе, что лететь нам неделю, а то и больше. Ясное дело, опасения, как бы мы не передрались меж собой, не так уж беспочвенны. Но теперь-то я понимаю: у них на уме кое-что гораздо, гораздо худшее. Послушай меня, Жила. Если ты вообще хоть кого-то в жизни согласен послушать, послушай меня сейчас. Не полетит эта шлюпка в Круговорот. Отправится она на Зеленый.