Положим, если Вечерня способна взобраться ко мне, спуститься вниз, за окно, я, пусть даже изрядно ослаб, как-нибудь да сумею. Дверь оставлю запертой на замок: пусть думают, что я нынче с утра разоспался. Постучаться ко мне до полудня, скорее всего, никто не отважится, а к тому времени я буду уже далеко. Увидишь, что моя повесть обрывается на полуслове, так и знай: Вечерня наконец-то вернулась с вестями о лодке, купленной по моему поручению…

Ах, нет, придется же еще подождать, дать ей время улечься в постель и уснуть!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная, – напоминает Орев. – Твар-рь… летать!

Стало быть, где-то рядом, как в Пахароку, шныряют ингуми. Вечерню они, полагаю, не тронут, так как знают ее, но мысль, мысль-то какова! Если б мы попросту оберегали друг друга, все они остались бы в дураках, и даже хуже того… но нет, пищи ингуми хватает.

Высунувшись в окно, я принялся высматривать их, хотя пришел бы в ужас, заметив хоть одного. Азот у меня в сумке, рядом с принцессой Чурой. (Интересно, как ей нравится такое соседство?) Иглострела я так и не раздобыл, но, думаю, оружия у меня более чем достаточно. Меч, наверное, захвачу с собой тоже: не рубить же хворост на борту лодки азотом – утоплю ее вмиг. А когда меч не нужен, пускай лежит себе в лодке, если, конечно, Вечерне удастся ее подыскать. Эх, мне бы сейчас тот меч, с черным клинком, подарок Соседа!..

Да и лодку, конечно, хотелось бы подобрать самому. Вечерня наверняка – ну почти наверняка – выберет слишком большую: откуда ей знать, что Жила пересек западное море в лодчонке, едва поднимавшей меня с Крапивой и две три кипы бумаги?

Ну а если Вечерня вернется ни с чем, завтра вечером пошлю кого-нибудь другого. Может, Джали? Нет, старый Мехман, несомненно, справится куда лучше: ингуми в таких вещах совершенно ничего не смыслят, пусть даже пользуясь ими.

Впрочем, пользы мои ингуми нам принесли немало. Снести подчистую тот мост в верховьях реки, пустив вниз по течению груженые барки, – вот это мастерство! Набольший полагал, что, возя рекой щебень для новой дороги, ничем не рискует, однако его штурмовики, и без того голодавшие, голодают сильнее прежнего.

Опять-таки, роспуск слухов, рассылка ложных депеш… За это мы откопали сразу двоих, и, по-моему, не прогадали.

Словом, ингуми хитры… однако, как все хитроумцы, чересчур полагаются на собственную хитрость. Так вышло и в Пахароку, когда они позволили мне осмотреть посадочную шлюпку, даже не помышляя, что я, единственный из многих тысяч, способен опознать в ней шлюпку Чистика.

Точно так же порой происходит и здесь. Джали говорит, погибших пока что трое, но обо всех до единой потерях ей знать, разумеется, неоткуда.

Ну а в Пахароку первое предупреждение я получил от Взморник. Проснувшись и обнаружив, что она, вцепившись в меня, неудержимо дрожит, я шепотом спросил, в чем дело.

– Ночь… они охотятся…

Зубы ее стучали так, что я едва-едва разобрал ответ и подумал: «Наверное, сон скверный приснился». Честно признаться, мне самому ингуми столько раз казались попросту дурным сном, что я не слишком удивился бы, если б Крайт вдруг взял да исчез с восходом солнца. Пытаясь успокоить Взморник, я забормотал, что она долгое время, слишком многие годы провела под водой, что подводные твари, которых она привыкла бояться, здесь ее не достанут…

Но вдруг, насторожившись, поднял голову, сел, выполз из-под фордека и огляделся в надежде, что она последует за мной и увидит: бояться нечего. На одной из лодок в некотором отдалении виднелся человек, и мне показалось, что я узнаю в нем одного из тех, кто накануне днем показывал нам со Взморник, Жилой и Крайтом посадочную шлюпку – пожалуй, я даже окликнул бы его, если б не опасался перебудить окружающих, ночевавших, как и мы со Взморник, в лодках. Человек тот наклонился, чем-то негромко, глухо зашуршал, однако шуршание тут же стихло, и я, решив, что он всего-то навсего стаскивал сапоги, шепнул Взморник: бояться-де нечего, ничего страшного поблизости нет.

Следующий день – о нем-то я и упоминал чуть выше – выдался теплым, солнечным и, кроме того, оказался базарным днем. Мы со Взморник отправились на берег, еще раз взглянуть на невидимый город, пополнить запасы провизии и выменять кое-что нужное, по мелочам. Возвращаясь на шлюп, мы увидели два-три десятка местных мужчин, не говоря уж о целой толпе женщин с детишками, купающихся в реке, разложили приобретения по рундукам и присоединились к купальщикам. Однорукая светловолосая Взморник привлекла к себе немало внимания, а ребятишки (все до единого пловцы – хоть куда) были поражены, обнаружив, что ей удается – с одной-то рукой! – плавать гораздо быстрее самых быстрых из них.

Один ясноглазый мальчишка лет восьми-девяти полюбопытствовал, не отец ли я ей. В ответ я заявил: да, дескать, так и есть, и он крайне твердо известил меня, что чужеземным женщинам раздеваться прилюдно нельзя.

– Здесь тетя – да.

За этим последовала целая пантомима: мальчишка вдруг сделался девушкой, семенящим шажком прошелся передо мной, уперев руки в бедра, а после сдернул через голову воображаемое платье.

– Твой тетя – нет, нет!

Тут он скрестил руки на груди и грозно нахмурился.

Вначале все это напомнило мне о майтере Мрамор, точно так же сдернувшей облачение, дабы надеть его на Мукор, а после – как обгоревшая под солнцем во время вселения Сциллы Синель скандализировала патеру Наковальню, расхаживая голышом по подземельям. Я объяснил мальчишке, что нашим женщинам тоже случается ходить раздетыми, и рассказал понемногу об обеих. Тогда ему захотелось узнать, где живут майтера Мрамор с Мукор, и я, как мог, постарался объяснить, что их скала находится далеко, по ту сторону моря, которого он, впрочем, никогда в жизни не видел.

– Большой тетя – тоже?

– Синель? Нет, они с Чистиком отправились на Зеленый. По крайней мере, у нас думают, что их занесло туда, так как в Новом Вироне – это мое поселение здесь, на Синем, – никто ничего о них не слыхал. Что такое Зеленый, тебе понятно? Это тот самый большой огонь, загорающийся в небе ночью, еще один, другой…

Мальчишка, не дослушав, умчался прочь.

Вот тут-то, в эту минуту, меня и осенило. Посадочную шлюпку я, как уже говорил, узнал еще накануне: одна из предназначавшихся для Экипажа, она в некоторых отношениях отличалась от шлюпок, предназначенных под Груз, наподобие той, в которой прибыли мы, будучи несколько меньше, однако лучше приспособленной для перевозки крупной неживой поклажи. Когда нам довелось побывать в Майнфрейме, я дважды посещал ее вместе с Шелком и Чистиком и ошибиться не мог. И, разумеется, узнал ее сразу, однако не понял, что означает ее появление здесь.

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

– Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил: