Разбудило меня постукивание по плечу. Лицо глядевшего мне в глаза скрывала ночная тьма, но я не обратил на это внимания, подумав, что моего лица в темноте тоже не разглядеть. Обычно, трудясь над сей повестью, я переносил на бумагу собственные слова либо слова говоривших со мной. В нескольких случаях я (если не впоследствии, то когда писал) вполне уверен, что помню их точно. В большинстве остальных попросту воссоздавал, как мы с тобою воссоздавали множество бесед, помещенных в написанную нами книгу, полагаясь на собственное знание говоривших и общую суть ими сказанного. Сейчас, однако же, дело пойдет совершенно иначе.
– Вставай, – велел некто рослый, едва различимый во мраке передо мной.
На это я ответил:
– Прошу прощения… я не хотел ничего дурного.
Все это – точные слова, сказанные им мне, и мой точный ответ. Все, что я услышал от Соседей, и все, что говорил им сам, сохранилось в моей памяти с той давней ночи до нынешней свежим, словно прозвучало всего пару секунд назад. Ума не приложу, отчего могло так получиться, но знаю: это святая истина.
Что до причины, побудившей меня так ответить, могу сказать одно: по пробуждении (если я действительно спал в том смысле, в каком это обычно принято понимать) мной овладело смутное ощущение, будто я нарушил границы чужих владений, будто эти плоские земли, поросшие карликовыми деревцами, принадлежат ему, и он вполне закономерно мог рассердиться, обнаружив мое вторжение.
– Идем со мной.
С этими словами он помог мне подняться, крепко взяв меня за руки и в то же время подхватив под мышки. Уверен, я должен был запомнить, какими казались на ощупь его руки, однако, увы, не запомнил: видимо, голову занимали совершенно другие материи.
Подняв меня, незнакомец двинулся сквозь заросли, но тут же повернулся ко мне и снова взял меня за руку, дабы убедиться, что я иду следом. Я рысцой потрусил за ним, и таким образом мы одолели значительное расстояние, причем он постоянно держался на шаг впереди. Ныне я считаюсь, что называется, человеком изрядно рослым – и, полагаю, примерно столь же высок, как Шелк во времена нашей с тобою юности, однако Сосед превзошел бы меня ростом даже сейчас, а уж тогда превосходил намного (Молот – и тот оказался бы ниже, хотя гораздо шире в плечах).
Я, о чем уже написал, трусил за ним следом рысцой, поскольку угнаться за двумя парами длинных ног Соседа обычным шагом не мог. Однако ветви кривых деревьев больше не царапали моего лица, и прорубаться сквозь заросли при помощи ножа Жилы мне, в чем я твердо уверен, не пришлось ни разу. Отыщись во всем круговороте хоть какие-то доводы, способные убедить меня, что весь этот эпизод мне просто приснился, так бы оно и вышло. Но нет, это был вовсе не сон. Я уже в то время (в точности как знаю сейчас) знал: со сновидениями происходящее не имеет ничего общего.
За рослым Соседом я поспешил столь охотно, что оставил пулевое ружье висеть на невысоком сучке, куда сам же повесил его перед привалом, но, кажется, в тот момент совершенно о нем позабыл… да и, вспомнив, пожалуй, не слишком бы обеспокоился.
К тому времени как мы добрались до их костра, я совсем запыхался и, несмотря на холод, взмок от пота. Во мраке вокруг огня едва виднелись неясные, призрачные силуэты сидящих, одетых в темные плащи (по крайней мере, так мне показалось с первого взгляда) и мягкие на вид шляпы с широкими полями и низкой тульей. Сидели почти все они прямо, только один лежал на земле, вытянувшись в полный рост. Вполне возможно, он был мертв: по-моему, за все время, проведенное мною у их костра, лежавший не произнес ни слова и даже не шевельнулся, а может, и вовсе не принадлежал к числу Соседей, поскольку я принял за шестого или седьмого из них, улегшегося невдалеке от костра, ствол упавшего дерева или еще что-нибудь в том же роде. Если все это кажется тебе невероятно расплывчатым, пойми: огонь не освещал ни его, ни остальных обычным образом, как следовало бы ожидать.
– Знаешь ли ты, кто мы? – спросил Сосед, приведший меня к костру.
– Мой друг, Он-Загонять-Овцы, зовет вас Соседями, – ответил я.
– Кто мы такие и что, по-твоему, собой представляем? – осведомился один из Соседей, сидевших вокруг костра.
– Я из Нового Вирона, – заговорил я, – из поселения на восточном берегу моря, и думаю, что вы – Прежний народ… то есть часть народа, называемого у нас, в Новом Вироне, Прежними.
– Тогда ты должен рассказать нам, кто таковы эти Прежние, – сказал еще один.
Весь этот разговор, надо заметить, велся на Общем Языке.
– Вы из народа, которому принадлежал этот круговорот до прилета наших посадочных шлюпок, – сказал я.
Никто из Соседей не ответил ни слова, и посему я, то и дело запинаясь, не в силах сразу подобрать подходящее к случаю выражение, продолжил:
– Тот Круговорот, высоко в небе, – тут я указал пальцем вверх, – был нашим круговоротом. Этот круговорот, который мы сейчас зовем Синим, принадлежал вам. Но мы думали, с вами… с вами стряслось что-то этакое, так как ни разу вас не видели. Бывает, нам попадаются сделанные вами вещи наподобие тех развалин на острове к югу отсюда, хотя я ничего подобного прежде, пока не наткнулся на них, не находил. Мой сын, Жила, рассказывал, что с еще несколькими юношами нашел в лесу ваш алтарь, каменный стол, на котором вы приносили жертвы божествам этого круговорота.
Тут я сделал паузу, но отклика вновь не дождался.
– Ну а поскольку вы вовсе не исчезли с лица круговорота, мы… я очень рад, что вы позволили мне жить здесь с семьей. Спасибо! Благодарю вас от всего сердца!
Соседи безмолвствовали. Спустя какое-то время приведший меня к их костру показал выразительным жестом, будто вытягивая двумя пальцами слова из моего рта, что мне следует продолжать.
– Сегодня, – послушно продолжил я, – видя вас здесь, я сознаю это и очень, очень рад, что вы дали мне возможность выразить благодарность. Однако прежде, за минувшие двадцать лет, я не видел кого-либо из вас ни разу, и большинство наших думают, что все вы вымерли подчистую. Вернусь домой – постараюсь объяснить им, что это не так.
Заговорив о наших, я вспомнил длинную, изрядно глупую физиономию патеры Реморы в полумраке крохотной пыльной селларии, где имел с ним беседу, и добавил:
– Думаю, наш Пролокутор мог видеть вас. А если и нет, сдается мне, он что-то знает… только я до сих пор этого не понимал.
Соседи хранили молчание.
– Мы полагаем, – продолжил я, – а если уж начистоту, опасаемся, что ваши боги все еще здесь. С одним из них, с вашей морской богиней, мне довелось столкнуться самому… только вот я не знаю, как ее называете вы.
Говоря, я одно за другим обвел взглядом укрытые тенью лица и только тут сообразил, что огонь ничуточки не прибавляет чертам Соседей отчетливости. Пламя костра – вот оно: свет на моих руках, жар, обдающий щеки… нисколько не сомневаюсь, что и лицо мое оно освещало исправно, как полагается пламени, а вот их лиц отчего-то не освещало. Как же так?
– Взморник зовет ее Матушкой… то есть та девушка, которую я называю Взморник… то есть звала, – в растерянности пролепетал я.
– Да, таково одно из ее имен, – подтвердил Сосед по левую руку от меня, прежде голоса не подававший.
– Теперь мы здесь, – продолжил я. – Мы, люди, род человеческий – мужчины, женщины, дети… выходцы из Круговорота.
Соседи дружно кивнули.
– И мы забираем или по меньшей мере стараемся забрать ваш круговорот себе. Нет-нет, если вы этим возмущены, я вас прекрасно понимаю, но наши боги выгнали нас вон, а больше нам деваться некуда. Всем, кроме меня… то есть сейчас я хочу вернуться в Круговорот, только не затем, чтобы остаться там навсегда. Чтоб привезти оттуда патеру Шелка. Хотите, я расскажу, что он, патера Шелк, за человек?
– Не нужно, – ответил Сосед, разбудивший меня. – Некто тебе дорогой.
Я согласно кивнул.
– Большую часть сказанного тобой можем сказать и мы. Этот ваш круговорот был нашим. Мы, остатки нашей расы, бросили его, никому не передав и не позаботившись о возможности сохранить его за собой. Нашли способ уйти и ушли. Ушли на поиски нового, лучшего дома.
