Между делом я, изображая неведение, спросил Он-Загонять-Овцы, что стряслось с его дочерью.

– Ингум кусать, – отвечал он, ткнув пальцем во внутреннюю часть собственного бедра.

Взморник сообщила ему, что несколько дней назад ингум укусил Малыша, однако нас не тронул.

Он-Загонять-Овцы понимающе кивнул.

– Бояться Сосед-человек.

Когда же я спросил, кто такой этот Сосед-человек, он рассмеялся и указал на колечко, подаренное мне Взморник.

– Ты – Сосед-человек.

– Соседи здесь много, – пояснила Взморник его супруга и, сделав паузу, смочила во рту жилу, которой сшивала кожу. – Много костер жечь. Сосед-человек идти, говорить Соседи, – добавила она, кивнув мне.

Я указал взмахом руки на песчаные земли, поросшие густым кустарником, преграждавшим нам путь большую часть дня.

– А много ли Соседей здесь, рядом?

Она-Брать-Ягоды энергично закивала, не отводя взгляда от шитья.

– Много Соседи. Много огонь.

Ее сын выставил напоказ ладони с растопыренными пальцами.

– Убивать Сосед – нет.

Его отец вновь рассмеялся.

– Он убивать – нет. Менять кровь Сосед, – пояснил он и присовокупил к сему несколько фраз на совершенно незнакомом мне языке.

– Сосед убивать вас? – невольно сбившись на его говор, уточнил я.

Он-Загонять-Овцы отрицательно покачал головой.

– Убивать ингум.

К тому времени, как Короткое Солнце скрылось за горизонтом, Она-Брать-Ягоды заканчивала шитье при свете костра. Земля здесь шла на подъем, становилась темнее, не столь песчаной, и деревья стали заметно выше. Вскарабкавшись на самое подходящее, я сумел вновь разглядеть огни костров, привлекших наше со Взморник внимание двумя ночами раньше, причем число их значительно увеличилось. Странное дело… как же мы, долгое время пробираясь сквозь заросли, не набрели хотя бы на одно из кострищ? Стоя на прочной, удобной ветке, я довольно долго разглядывал огни в темноте, строил догадки и лишь после спустился вниз.

Спать мы улеглись на земле, «ромашкой» – то есть ногами к огню, а головами наружу. В тепле и удобстве я, скорее всего, уснул бы немедля и проспал до утра, несмотря на решение, принятое, стоя на ветке дерева, однако обстоятельства к этому нисколько не располагали. Трясущийся от холода, я жался к Взморник и, стуча зубами, честил себя на все корки: нет бы выменять шкуру зелюка для себя, и пускай обескровленная девчонка мерзнет!

Взморник, нужно отметить, уснула сразу же, только сон ее оказался на редкость тревожным: то и дело вздрагивала, ворочалась, не просыпаясь, а порой заговаривала. Большую часть сказанного я, правда, не понял – казалось, она говорит на полудюжине разных, ничуть не похожих один на другой языков. Раз вроде бы умильно просила кого-то о чем-то, а еще раз четко, внятно воскликнула: «Да, Матушка! Иду, Матушка!» Спустя какое-то время мне почудилось, будто она вот-вот запоет во сне, затянет ту самую песню, которую пела, сидя нагишом на омываемом волнами камне, и в этот миг я, как и замышлял с самого начала, не будя ее, поднялся с земли.

Ночь та выдалась тихой, ясной, изрядно холодной. Убедившись, что нож Жилы на месте, я подхватил пулевое ружье и оглядел небо в поисках Крайта – как всем известно, ингуми склонны возвращаться туда, где однажды добились успеха. Нет, в небе не оказалось ничего, кроме ярких холодных далеких звезд да Зеленого, зловеще нависшего над горизонтом с востока.

Ночью карликовые деревца полуострова (и днем-то отнюдь не подарок) сделались сущим кошмаром – хлестали в лицо шипастыми ветками, стоило лишь на миг опустить поднятую для защиты руку либо пулевое ружье. То и дело мне приходилось останавливаться и прорубать себе дорогу сквозь особо густые заросли, причем на ощупь; таким образом, путь длиной в пол-лиги отнял у меня никак не меньше двух часов.

В какой-то момент я, обессилевший, здорово сбивший ноги, одолеваемый мучительным соблазном вернуться обратно и лечь, остановился, оглянулся назад и вопреки здравому смыслу не на шутку обрадовался, обнаружив, что наш костер еще виден отсюда, хотя и кажется столь же далеким, как звезды. Вообще говоря, ближние, кроме Свина, патеры Шелка и тебя, Крапива, крайне редко внушали мне искреннюю любовь (симпатии – дело другое), но в этот миг я почувствовал то же самое, что наверняка обыкновенно чувствовал Шелк. Ледяной ветер, кривые, ни на что не годящиеся карликовые деревца, истощенная земля под ногами – все вокруг казалось враждебными, чуждыми тварями вряд ли хоть чем-нибудь лучше, а может быть, даже хуже Крайта. Нам шестерым пришлось столкнуться с ними минувшим днем и предстояло столкнуться назавтра, а посему… какое чудо, какое счастье, что нам выпало противостоять им вместе!

Конечно, чувство это ослабло, как только я отвел взгляд, однако окончательно не исчезло. Жизнь вроде моей жизни здесь – во дворце, при множестве важной работы да при еде в изобилии – разумеется, хороша… да, хороша, вот только тем, кто живет ею, подобно мне, никогда не изведать чувств, испытанных мною той ночью, среди зарослей, когда я, бросив взгляд назад, вверх по склону, увидел одинокий багровый отсвет скромного костерка, разведенного Она-Брать-Ягоды. Поверь, Крапива, есть в жизни вещи куда вредней, пагубнее для духа, чем усталость, стертые ноги да немножко голода и холода!

Вчера Барсат сообщил об обнаруженном в окрестностях доме Прежнего народа (похоже, здесь, на восточной стороне моря, так называют Соседей повсюду, где изъясняются на Общем Языке). Сегодня мы с ним, сопровождаемые Хари Мау, Мотой, Туром и Роти, поехали взглянуть на его находку. Дом оказался местом на редкость мрачным – без крыши, совершенно пустой, если не считать сучьев да палых листьев, однако Барсат заверил меня, что сейчас он (то есть дом) рад. Естественно, я спросил, что бы это могло значить.

– Я ему не по нраву пришелся, – пояснил Барсат. – Только вошел, чувствую: уходить надо.

Остальные подняли его на смех, а я полюбопытствовал, зачем Барсат вообще пошел внутрь (пожалуй, вопрос не вполне справедливый, поскольку сами-то мы вошли в дом, ни о чем не задумываясь, без малейших сомнений в собственной правоте).

– Понадеялся найти что-нибудь на продажу, раджан, – откровенно признался он. – А что, оно разве грех?

Я отрицательно покачал головой.

– Им-то что, им хорошо смеяться, – продолжил Барсат, со смесью зависти и восхищения покосившись на Хари Мау и трех его друзей. – Мы, люди бедные, посмеяться тоже не прочь, да только нам-то смеяться обычно не с чего.

Я принялся объяснять, что сам почти так же беден, как он, что мой дворец принадлежит поселению, жители какового вправе выставить меня за порог, когда бы ни пожелали, и так далее и тому подобное, но, прежде чем речь моя подошла к концу, из соседней комнаты донеслась одна-единственная чистая нота вроде удара в небольшой колокол.

Отправившись посмотреть, что там, я обнаружил в соседней комнате вот этот кубок (во всяком случае, формой предмет сей более-менее напоминает чашу), с виду серебряный, а может, из какого-либо другого блестящего сплава. Стоял он на единственном во всем доме пятачке чистого пола и по всем статьям выглядел так, словно его поставили туда всего минуту-другую назад. Я поднял находку и хотел было отдать Барсату, а Барсат машинально протянул к кубку руку, однако взять его не пожелал, хотя весьма усердно обшаривал россыпи палой листвы и веток в поисках чего-либо еще.

К чему это все? Говоря откровенно, я никакой радости этого дома (допуская, что таковая существовала, в чем у меня нет ни малейших сомнений) почувствовать не сумел. Не почувствовал я ничего подобного и среди развалин на том самом острове, где, увлеченный погоней за зелюком, провалился в яму, и никаких даров, кроме помощи Крайта, там также не получил.

Должно быть, с трудом пробираясь сквозь гущу мелколесья, я потратил часа три-четыре, если не больше, и наконец, уставший до изнеможения, повесил пулевое ружье на сучок, уселся под ближайшее деревце и прислонился спиною к стволу. Вскоре я позволил векам сомкнуться (причем повиновались они весьма охотно) и дал волю разочарованию. Я ведь надеялся добраться до ближайшего из костров, которые разглядел с ветки высокого дерева, и хоть одним глазком взглянуть на таинственных «Соседей», занимавших все мои мысли. Еще я надеялся подстрелить какого-нибудь зверя, обеспечив нас пищей. Теперь же, бессильно обмякший под деревом, я понимал всю беспочвенность этих надежд: вконец вымотался, оставил уютное место возле костра, а чего ради? Впустую. Затем я, кажется, задремал – по меньшей мере на несколько минут, а, скорее, проспал больше часа.