Бури усиливаются. Зеленый в небе просто огромен. В народе говорят, точно глаз демона… а на мой взгляд, он так велик, что, глядя на него, я невольно вспоминаю былые дни. Порой мне даже кажется, будто ноздри щекочет вонь гнили, а всюду вокруг снова деревья, что пожирают деревья, пожирающие деревья. Что же до буйного пения ветра, оно неизменно напоминает другие времена, заставляет вспомнить, как мы с тобою, Крапива, строили себе дом и мельницу…

Мальчишкой я грезил, мечтал о тебе. Затем ты разделила со мною жизнь, а я разделил жизнь с тобой, и вместе мы дали начало новым жизням. Кто может сказать, чем все это закончится? Только он, Иносущий. Он мудр, Крапива, так мудр… и посему справедлив.

Вот и сейчас за окном моим поет ветер. Ставни распахнуты настежь. Огонек лампы мерцает, коптит. Сквозь открытое окно виден Зеленый, но через час или около он скроется с глаз, уползет за край рамы. Хочется крикнуть тебе: жди, дескать, приливных волн, но приливы, вне всяких сомнений, уже начались. Возможно, пока я пишу эти строки, бревенчатые стены нашего домика кувыркаются, пляшут в воде. Время есть море куда больше, просторнее нашего моря. Ты понимала это задолго до моего отплытия, а я понял здесь. Токи его сметают с пути любые стены, а того, что сметено волнами времени, заново не отстроишь.

Ни большим.

Ни меньшим.

Ни даже таким же, как было.

Вижу, перед тем как отбыть в Скани, в это славное, однако изрядно прогнившее поселение, я описал, как мы со Взморник спали, уютно устроившись под фордеком шлюпа, а Малыш спал у нас в ногах или порой притворялся спящим, чтоб побыть с нами рядом, и успел рассказать, что спать нам довелось недолго.

Да, так оно и случилось. Помню, как лежал на боку, а после перевернулся на спину, чтоб слушать в оба уха. О пении ветра я писал тоже, но не уверен, что вправду слышал его хоть раз до той самой ночи, сколько б ни полагал, будто слышал. Чтобы воистину услышать песнь ветра, как я той ночью, ее, наверное, нужно слушать в точности так же, лежа на спине в приплясывающей, качающейся лодке посреди необъятно широкого моря, возле женщины куда младше тебя годами, спящей под боком.

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять… а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна… казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.

Той ночью к нам на борт забралось некое существо – не зверь, но и не человек, не морская тварь, не сухопутная и даже не летучая вроде тех же ингуми. Долгое время я не отваживался писать о ней, так как знал, что мне не поверят, но, обстоятельно поразмыслив, решил: надо. Сколько таких путевых повествований, изобилующих мудрыми советами и достовернейшими сведениями, выброшены на свалку истории лишь потому, что среди тысяч их строк нашлись две или три, не снискавшие читательского доверия?

Если уж не поверишь в это, поверь хотя бы, что сам я своим глазам верю твердо. Вдобавок Взморник тоже все видела и подтвердила мою правоту, хотя говорить о случившемся ей не хотелось отчаянно. Малыш также видел ночного гостя и бросился на него, но тот сгреб Малыша за шкирку, словно человек – болонку богатой дамы, и, полагаю, швырнул бы его за борт, в разбушевавшиеся волны, не помешай ему Взморник. С виду он походил на человека о множестве рук и ног, давным-давно умершего, сплошь покрытого крабами, обросшего мелкими раковинами и морской травой, однако ж двигался и обладал недюжинной силой, хотя шторма, по-моему, боялся не меньше, а то и сильнее, чем мы. Не знаю, откуда такая чудовищная тварь могла взяться, но, размышляя об этом снова и снова, в конце концов остановился вот на каком объяснении. Сумеешь найти лучшее – что ж, поздравляю.

Представь, что один из Прежних добился изрядной благосклонности одного из богов своего народа – тех самых богов, которых среди нас называют (или, по крайней мере, считают) исчезнувшими. Допустим, бог этот предложил приверженцу щедрый дар – какой угодно, но только один. Шелк, полагаю, сказал бы, что в действительности любимцем бога этот Прежний вовсе не стал, но попросту счел себя таковым. Сколько раз наши боги, божества Круговорота Длинного Солнца, карали разгневавших их людей богатством, властью и славой, в итоге губившими облагодетельствованных!

Удостоенный этакого дара, мог ли тот человек из Прежнего народа не пожелать вечной жизни? Говорят, бессмертные боги ею наделены… Ну а получив выбранный дар, он, может статься, прожил многие сотни лет, наслаждаясь изысканными блюдами, женщинами – короче говоря, изведав все возможные удовольствия. Надо думать, в конце концов все это ему приелось, а может, он попросту обнаружил, что сам умереть не может, однако породившая его раса уменьшается, тает год от года, или, к примеру, под конец решил остаться с благоволившей ему богиней… и, как бы там ни было, бросился в море.