– Да. Чтоб я пришлась тебе по сердцу.

– Понимаю. И золото тоже. Ей очень хотелось найти для тебя новый дом. Матери все таковы.

Конечно, Взморник отрицательно покачала головой, однако я ни на минуту не усомнился, что в основном прав.

По-моему, точно так же вышло и в случае, описанном посланниками из Скани. Женщина, погибшая, когда их посадочная шлюпка покидала Круговорот, доводилась невесте родной, кровной матерью. Бедная женщина, называющая себя матерью невесты ныне, удочерила ее, или, по крайней мере, считала, будто удочерила, а когда та достигла зрелости, подыскала ей новый дом в особняке человека весьма состоятельного и высокопоставленного. Каждая говорила то, что полагала правдой, и, чтоб рассудить их спор, требовалось выяснить, какова в действительности степень означенного «удочерения». Имели ли место попытки письменно известить о нем представителей власти? Считают ли родные дети бедной женщины (если таковые имеются) невесту сестрой? Вошло ли у бедной женщины в привычку называть ее дочерью… и так далее и тому подобное.

Положение Взморник отличалось тем, что она считала морскую богиню матерью, причем, надо думать, в куда большей мере, чем богиня считала Взморник за дочь. Приняв золото, я принял и Взморник: то было ее приданое. Однако песнь богини являла собою не плату, но некоего рода чары (чары в самом широком смысле этого слова), призванные смягчить наши сердца и в следующий раз обеспечить Взморник более дружеский прием.

Много ли из сего вышло толку? По-моему, я с радостью принял бы Взморник и без этого, но… а принял бы? Я ведь вполне сознавал, что по меньшей мере в некотором смысле изменяю Крапиве, но как, как мне следовало поступить? Оставить увечную, одинокую девушку среди открытого моря саму по себе?

Той ночью ее мучил страх и боли в заживающей культе. Я обнял ее, она прижалась спиною к моей груди – так мы и скоротали ночь, время от времени на час-другой забываясь сном.

Пожалуй, я чересчур часто, прежде чем продолжить писать, лишь мельком гляжу на последнюю страницу и полагаю, будто продолжаю повествование с того самого места, где остановился накануне. Или – случается порой и такое – неделю тому назад. Сегодня я, читая все, что написал о Взморник, все сильней и сильней стыдился собственной бездарности. Вижу, придется мне начинать заново.

Взморник, как уже было сказано, дожидалась нас в шлюпе. В Вироне, еще мальчишкой, услышав от Синели, из ее собственных уст, как она расхаживала голой по подземельям, я тут же возмечтал взглянуть на нее в таком виде. Кажется, в написанной вместе с Крапивой книге мне удалось описать Синель – девицу рослую, мускулистую, широкоплечую, большегрудую, с тонкой, отчетливо выраженной талией и полными, округлыми бедрами – довольно красочно… а обнаженных женщин я к тому времени не видел еще никогда, даже Крапиву, только груди Крапивы, случалось, гладил.

Так вот, увидев Взморник на борту шлюпа, я будто бы снова стал тем же самым мальчишкой, трепещущим перед этаким дивом. Возможно, виной тому чары пения морской богини, хотя мне так не кажется. Если во всем этом и имелось некое волшебство, то заключалось оно в нежности, плавности очертаний тела Взморник, в ее лице, а главное, во взгляде. Женщина, она еще не знала, что стала женщиной, что оставила детство позади, взяв с собою все самые привлекательные его черты. Глядя на нее глазами того самого мальчишки, я отдал бы все – целый круговорот, лишь бы она меня полюбила, но знал, чувствовал: любви ее мне не видать.

Вскоре мне предстояло узреть своими глазами морскую богиню Прежнего народа. Возможно, то была Сцилла – только в ином обличье, отчего нет? Шелк ведь однажды поведал мне, что Киприда мало-помалу становится еще одним обликом Иносущего, заговорившего с Шелком устами многих ипостасей, хором, словно толпа народу, в тот незабвенный полдень, посреди дворика для игры в мяч, причем две из них нашептывали нечто ему прямо в уши…

Тут мне невольно вспомнился Квадрифонс, божество Оливин, бог о четырех ликах. Может ли статься, что он – не еще одна ипостась Иносущего? Памятуя об Оливин и ее житье, о жизни наподобие призрака, обретавшегося во Дворце Кальда, я так не думаю. А если Квадрифонс (кстати, не его ли символ, перекресток, стал Пасовым знаком сложения?) в конечном счете есть не кто иной, как Иносущий, что мне теперь кажется несомненным, отчего бы Матери не оказаться Сциллой?

По-моему, дело вполне возможное.

Однако я не слишком-то в это верю. Как гласит расхожая поговорка, в одном поселении один сапожник, а в другом другой, но ведь оба они – не один и тот же сапожник, хотя работают схожими инструментами, и работу выполняют схожую, и, может быть, даже похожи друг на друга с виду.

Я думаю вот как, хотя наверняка утверждать ничего не могу.

У обладавших морем, какового не имелось у нас, в Старом Вироне, Соседей имелась и морская богиня. Возможно, она же была для них и богиней воды, как наша родная Сцилла, сие мне, разумеется, неизвестно.

Может статься, все боги и богини очень велики: Эхидна, показавшаяся нам в Священном Окне, уж точно выглядела огромной. Наши боги, боги Старого Вирона, обитали в Майнфрейме. Майнфрейм я видел вместе с Крапивой и многими другими, и даже то, что сумел увидеть, поражало величиной, хотя большая его часть, как мне объяснили, располагалась под землей. Возможно, наши боги являются нам только посредством просветлений, либо вселяясь в кого-нибудь, поскольку они чересчур велики, чтоб представать перед нами воочию: ведь даже мелкие божки, посылаемые ими к людям, в большинстве своем поистине грандиозны. Вот, например, некоторым нравятся насекомые. Бывают такие люди, я видел. Любитель насекомых может приносить им дары – скажем, хлебные крошки, вымоченные в меду, или еще что-то вроде. Однако, прогуливаясь, погулять вместе со своими любимцами, насекомыми, ему не удастся. Для этого человек слишком велик.

Точно так же, по-моему, обстоит дело с Матерью. Матерь обитает в море, а Взморник рассказывала, как время от времени пряталась в ее чреве, словно речь шла о поисках убежища в Великом Мантейоне, во Дворце или в другом столь же огромном здании. Возможно, поклонявшиеся Матери бросали предназначенные для нее жертвы в волны, а не сжигали на алтарях (но это, конечно, только мои догадки). Несомненным представляется, что Прежний народ – «Соседями» я их в то время еще не называл – поклонялся ей, и что народ этот исчез, но исчез вовсе не без остатка.

Матерь ждет.

Чего ждет? Не знаю. Быть может, возвращения почитателей. А может, нашего обращения к ней – отчего нет?

А может, просто-напросто смерти. По-моему, некогда она принимала образ женщины из Прежнего народа, чтоб Прежние полюбили ее. Теперь здесь живем мы, и посему она вылепила для меня образ женщины нашего, людского рода, да такой, рядом с которой Синель – что ребенок, умеющей петь и говорить со мной. Однако за этим обличьем таилась древняя богиня моря, не принадлежащая ни к нашему роду, ни к роду Прежних, еще незнакомому, неизвестному мне в те дни.

Когда-то была у меня игрушка, деревянный человечек в синем плаще – тянешь за нитки, движется. Играя с ним, я заставлял его ходить, кланяться, говорил за него… практиковался, пока не возомнил себя великим искусником. Но однажды увидел, как за палочки с нитями взялась мать, и мой деревянный человечек принялся салютовать младшей из сестренок куда искуснее, чем в моих руках, и неудержимо смеяться, запрокидывая назад голову, и плакать, пряча лицо в ладонях. Да, с матерью я об этом ни разу не заговаривал, но как же зол был, как посрамлен!

С тех пор как я в последний раз брался за перо, прошло довольно много времени. Сколько, точно сказать не смогу. По просьбе посланников отправившись в Скани, я большую часть лета провел там, а ныне вернулся в роскошный, просторный дом, выстроенный для меня согражданами, а за время моего отсутствия вдобавок изрядно расширенный. Западное крыло, как мне сообщили, разнесло в щепки бурей, однако, отстроенное заново, оно куда больше и прочней прежнего: идешь вроде бы знакомыми комнатами и чувствуешь себя так, будто за время отлучки ссохся.