Заметив мой взгляд, орк, хлопнув широкой ладонью по плотной ткани, пояснил:

— Для еды.

Выудив из кармана заготовленный мешочек с монетками, бросила его в сторону самого голодающего из нашей компании. И… он его поймал. При том так легко и ловко, не забыв при этом подмигнуть. Да уж…

Впрочем, было уже не до него. Всё внимание обратилось на приближающуюся пристань, где можно было увидеть рыбаков, лодки, и даже нескольких детишек. Но особо бросалась в глаза одинокая женщина. Не богатая, но аккуратная. Платок съехал на плечи, руки сцеплены, глаза красные от недосыпа.

Она стояла, глядя на корабль так, будто сомневалась, настоящий ли он. Не мерещиться ли ей это видение. А возможно, её удивлял хлипкий вид, так как я помнила реакцию орка. Он-то видел рухлядь, вместо нашего красавца.

Когда корабль плавно пришвартовался, и опустился трап, я шагнула на него:

— Вам помочь?

Она сглотнула.

— Вы… вы целительница?

Я переглянулась с Эмрисом, который неожиданно оказался рядом. Вот и началось.

— Иногда, — осторожно ответила, пытаясь не раскрываться сразу. — Что случилось?

Женщина подошла ближе.

— Нам нужна помощь, — её уставшие глаза посмотрели на меня с надеждой и мольбой. — Муж. Хозяин постоялого двора. Раньше был крепкий, работящий… А теперь всё спит. День спит. Ночь спит. Разбудишь — будто из воды вытащили. Ест мало. Исхудал. И с каждым днём всё хуже.

Я почувствовала, как внутри что-то холодно шевельнулось.

— Как давно?

— Недели две. Сначала думали — устал. Потом — сглаз. А теперь… — она сжала руки. — Он не просыпается сам. Только если трясти.

Я молча кивнула, принимая её ответ. Однако сразу обнадёживать не стала, потому что пока не понимала, в чём может быть проблема. А ещё, внезапно посетила мысль о том, как эти пациенты понимают, что мы пришли именно к ним, или они к нам? Что их сюда ведёт?

Немного засомневалась, но почувствовав тихий отклик корабля, всё же решилась:

— Ведите.

Эмрис глянул на меня.

— На корабль? Или к нему?

Я посмотрела на женщину.

— Дом далеко?

— Через два квартала.

Я обернулась на корабль. Почувствовала его под ногами — живой, внимательный.

— Идём к нему. Если понадобится — принесём сюда.

От самого причала и до постоялого двора я шла рядом с ней и всё это время невольно наблюдала.

Она двигалась быстро, почти на грани бега, то и дело оборачиваясь, проверяя, не отстаём ли мы, и в её спешке было не раздражение, не суета, а отчаянная сосредоточенность человека, который боится опоздать к самому главному.

Словно в её доме догорал крошечный огонёк, и она спешила прикрыть его ладонями от ветра, пока он не погас окончательно.

По её сбивчивому рассказу становилось ясно, что она уже обошла всех, кого только могла найти. Знахарка приходила — разводила руками. Травник пробовал отвары — без толку. Кого-то с зачатками лекарской магии тоже звали, но и тот лишь качал головой, признавая, что сил не хватает.

В их городе, по её словам, больше никого и не было. А везти мужа в столицу — это дни пути, тряска, холодные ночи, неизвестность… И главное — страх, что он просто не доживёт до конца дороги.

Когда она это произнесла, голос у неё дрогнул, и слёзы снова потекли по щекам, тихо, без рыданий, будто сил даже на плач уже не осталось.

Я, не раздумывая, коснулась её плеча и слегка сжала его — жест простой, почти бытовой, но в такие моменты слова всё равно ничего не меняют. И странное дело, я ничего не почувствовала.

Ни холодка, ни тени, ни липкого следа чужого влияния, к которому уже успела привыкнуть после эльфов. Кайра была чиста. Уставшая, измученная, испуганная — да. Но внутри в ней не было той тьмы, что пряталась в прошлых пациентах.

Это почему-то обнадёживало. Значит, источник беды не здесь, не в ней. Значит, ещё есть шанс разобраться, помочь, вытащить человека из того, во что он провалился.

И всё же, пока мы шли, во мне росло другое чувство — тихое, профессиональное, почти холодное любопытство ведьмы-целительницы. Что же с её мужем такое, если ни травы, ни простая магия, ни забота жены не смогли его удержать? Что именно медленно гасит его изнутри?

Постоялый двор оказался совсем не таким, каким я его почему-то представляла по дороге.

Вместо ветхого, перекошенного строения с тёмными окнами перед нами стояло добротное двухэтажное здание на углу пересечения дорог — крепкое, ухоженное, с ровной крышей и свежими досками на крыльце. Вокруг было оживлённо: сновали люди, переговаривались, кто-то тащил тюки, кто-то спешил дальше по своим делам. Чуть поодаль, за аккуратным ограждением, тянулись крытые стойла, где путники могли без опаски оставить лошадей — всё выглядело устроенным с умом, без показной роскоши, но надёжно.

Внутри нас встретили чистота и тёплый, жилой уют. Ничего вычурного, никаких излишеств, но и следов бедности не чувствовалось: вымытый пол, крепкие столы, аккуратно расставленная утварь. Дом жил своей спокойной, налаженной жизнью, и на фоне тревожных слов хозяйки это спокойствие казалось почти обманчивым.

За стойкой нас встретила женщина с усталым, но приветливым лицом. Увидев хозяйку, она мягко, почти виновато ей улыбнулась, а вот на нас посмотрела внимательнее, с той осторожностью, что появляется у людей, уже успевших разочароваться в помощи. И я её понимала.

Кайра по дороге говорила, что у постели больного побывал уже не один «специалист». А тут ещё и мы явились — целой компанией, шумной, разношёрстной, явно не похожей на местных лекарей.

Даже Эиландиль, которая обычно держалась в стороне, сейчас не отходила от мужа ни на шаг и во все глаза рассматривала просторный зал с камином, тяжёлыми столами и широкими окнами. В её взгляде читалось напряжение — не любопытство, а настороженность того, кто и здесь не ждёт ничего простого.

— Это наше детище, — сказала хозяйка, обернувшись к нам, и в её голосе на мгновение прозвучала гордость, тихая, домашняя. — Мы тут живём и комнаты сдаём.

Она махнула рукой в сторону женщины за стойкой и паренька, выскочившего из боковой двери, явно работника, ещё совсем молодого, но уже с деловой серьёзностью на лице.

Я кивнула, не тратя слов, и попросила проводить нас к больному.

Дальше мы не задерживались. Коридор встретил нас тишиной и приглушённым светом. Шаги сами собой стали тише, разговоры стихли. В конце пути нас ждала массивная дверь — тяжёлая, основательная, словно граница между шумным, живым постоялым двором и тем, что происходило по ту сторону. После рассказа Кайры это уже не удивляло. У каждого дома есть сердце, и сейчас мы подходили именно к нему.

Внутри у меня всё невольно собралось в тугой узел ожидания. Сейчас станет ясно, с чем мы имеем дело.

Небольшая гостиная, через которую нас провели, осталась где-то на краю восприятия. Я отметила лишь очертания мебели, тёплый свет, ковёр у стены — и всё это тут же растворилось, потому что с порога жилых комнат внутри у меня щёлкнуло что-то привычное, рабочее.

Мир сузился. Звуки стали глуше, детали — чётче.

Даже Эмрис, шагавший рядом, непривычно молчал, не бросал ни замечаний, ни шуток, словно тоже чувствовал, что сейчас не время для слов, а важнее слушать, как дышит дом.

Когда мы вошли в спальню, я невольно остановилась. В воздухе стоял сладковато-гнилой запах, тяжёлый, липкий, как переспелый плод, забытый в тёплом углу. От него на мгновение потемнело в глазах, подступила тошнота, но я лишь глубже вдохнула и заставила лицо остаться спокойным. Ни к чему им видеть мою реакцию.

Отбросив лишние мысли, шагнула к кровати.

Мужчина лежал неподвижно, будто уже отдалился от собственного тела. Худой, осунувшийся, кожа серая, как зола, и в этом лице почти не осталось живого. Дыхание было ровным, но слишком глубоким, чужим, словно он дышал не воздухом комнаты, а чем-то иным, плотным, невидимым.

Протянув руку, коснулась его лба. Кожа тёплая, но это было не тепло болезни, не жар лихорадки. Другое.