Если он здесь, значит, Люк тоже вернулся. Наверняка рухнул от усталости, раз собрание прошло без него.

Сорен покачал головой.

— Надо было поплакать до того, как пошла на доклад. Разве что ты рассчитывала, что Ильва простит тебя по причине временного помешательства.

— Заткнись, — прошептала она, съёжившись, чувствуя, как снова подступают рыдания.

— Могла хотя бы умыться, если хотела, чтобы тебя всерьёз восприняли.

— Заткнись, — повторила она.

— Ты ведь знала, что это не сработает, — сказал он, скрестив руки. — Не могла не знать. Они никогда, ни за что, ни через миллион лет не одобрят использование некромантии на наших солдатах. Или на ком-то ещё, прежде чем у тебя появятся другие идеи.

Она прижала колени к груди.

— Ты понятия не имеешь, каково это — в госпитале.

— Нет, не имею, — ровно ответил Сорен. — Как и никто из тех, кто сидит там, в зале. Так почему ты решила, что крики, да ещё в таком виде, изменят их мнение?

Она была слишком вымотана, чтобы спорить.

— Знаешь, в чём твоя проблема?

Хелена промолчала. Он всё равно скажет — он всегда говорил, что думает. В нём были все острые грани и осторожность, которых не хватало Люку.

— У тебя нет веры в богов.

— Есть, — поспешно ответила она.

— Нет. Ты думаешь, что веришь, потому что считаешь, что они, наверное, существуют. Но это не вера. Ты им не доверяешь.

— А с чего бы? Они ничего не сделали, чтобы заслужить доверие, — голос дрогнул. — Я пробовала всё, Сорен. Пыталась верить, но этого никогда не хватает. И даже если бы я по-настоящему верила… если ценой спасения тебя, всех — была бы моя душа… — она захлебнулась, — это не цена. Это сделка.

Он присел перед ней на корточки, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Это всё равно неважно. Они никогда не согласятся. Никто не согласится. Ты только себя ранишь.

Хелена опустила взгляд.

— Значит, мы проиграем, — глухо сказала она. — А я снова и снова буду собирать тебя по кускам, пока однажды не придётся смотреть, как ты умираешь. И всё равно мы не победим.

Сорен тяжело выдохнул.

— Не знаю, сказал ли тебе кто-то, но эта битва для нас — победа.

Она не почувствовала ничего. Пустота.

— Победа или поражение — я вижу только цену.

— Просто подумал, что тебе стоит знать. Люк считает, что это знак — будто дела наконец пошли на лад.

У Хелены словно сжалось сердце.

— Не отбирай у него это. Пожалуйста.

Она молча кивнула. Сорен положил руку ей на плечо. Похоже, он хотел сказать что-то ещё, но лишь поднялся.

— Мы здесь на несколько дней. Уверен, ещё увидимся. А ты — умойся и поспи. Тебе это нужно.

Он ушёл.

Хелена осталась сидеть, прижавшись к стене, раздавленная отчаянием, слишком измождённая, чтобы пошевелиться.

— Марино.

Холодный голос выдернул Хелену из сна.

Она резко открыла глаза — перед ней стояла Ильва Холдфаст, обе руки спокойно опирались на набалдашник трости. Хелена всё ещё сидела, скорчившись у стены, там, где её оставил Сорен.

— Поговорим наедине, — сказала Ильва ровным, безэмоциональным тоном.

У Хелены внутри всё сжалось. Она с трудом поднялась на ноги.

Они поднялись на этаж выше — в кабинет Ильвы. Та вынула из кармана маленький ключ и отперла дверь.

Хелена всегда восхищалась тем, что Ильва никогда не пыталась скрывать отсутствие резонанса — не притворялась, не извинялась. Хотя у большинства людей не было заметных проявлений резонанса, в среде алхимиков его отсутствие всегда воспринималось почти как уродство. Гильдейские семьи ставили на него всё — и судьбу, и состояние, — ведь от силы крови зависело их будущее. Ребёнок без дара считался дурным знаком, слабым звеном рода.

Но Ильву Холдфаст никогда не прятали. Вера издавна учила: резонанс — не знак превосходства, а лишь проявление воли Сола.

Семья Холдфаст дала Ильве те же возможности, что и любому другому её члену. Она была одной из первых женщин, допущенных к изучению наук, прежде чем поняла, что её путь — иной. И первой женщиной, не являвшейся алхимиком, вступившей в Орден Вечного Пламени, когда её брат Хелиус (Helios на англ) , дед Люка, стал Принципатом.

Теперь Ильва была последней из рода, кто остался у Люка, — его управляющей, доверенным лицом, его голосом в Совете, когда он отсутствовал.

Хелена вошла в кабинет — и застыла.

В одном из двух кресел перед столом сидел Ян Краутер.

Худой, вытянутый человек, одет просто; пепельно-русые волосы зачёсаны назад. Краснопламенный пироман (на англ. pyromancer) , он когда-то воевал в крестовых походах Вечного Пламени против некромантии, пока его правая рука не была парализована.

На общих заседаниях он почти не говорил — занимался вопросами логистики, снабжения, пайками, распределением и назначением мирных жителей . Хелена не понимала, зачем он здесь; если её собирались отчитывать, логичнее было бы увидеть Фалькона Матиаса.

— Садись, — сказала Ильва, устраиваясь за столом, заваленным папками.

Хелена опустилась в кресло рядом с Краутером. Она едва держалась прямо от усталости.

— Похоже, мне не суждено когда-либо вести с тобой простой разговор, — произнесла Ильва.

Хелена промолчала. Повисла долгая пауза — словно, Ильва раздумывала с чего начать.

— Мы проигрываем войну, — наконец сказала она.

Хелена моргнула, будто мир внезапно обострился, стал резче. Её взгляд метнулся от Ильвы к Краутеру — оба молчали, наблюдая за её реакцией.

Она не знала, что ответить. Большинство считало, что победа Сопротивления — лишь вопрос времени. Вечное Пламя всегда побеждало. В битве добра и зла добро неизбежно восторжествует.

— Я знаю, — наконец сказала Хелена.

Ильва слегка кивнула, её взгляд стал прозрачным, пронизывающим.

— Люк — исключителен. Лучший из всех Холдфастов, как я всегда говорила. Когда проживёшь столько, сколько я, понимаешь, как редко бывает, чтобы кто-то с такой способностью к величию был по-настоящему добрым, но Люк - один из таких немногих. Это невероятно тяжело - пытаться защитить такого человека.

Она на миг закрыла глаза — все её годы проступили в складках лица.

— Я никогда не думала, что стану управляющей Принципата. Часто ловлю себя на мысли: как бы поступил Аполло? Или мой брат, или отец? Но это бесполезно — ни один из них не был похож на Люка. Он слишком искренен. Это больно.

Ильва прижала ладонь к груди и взглянула прямо на Хелену.

— Я благодарна хотя бы за то, что ты не озвучила своё предложение в его присутствии.

Хелена сжала губы. Она понимала: благодарность Ильвы была не из-за того, что Хелена могла бы ранить Люка, а из-за того, что он мог бы согласиться с ней. Потому что он верил ей. Потому что ценил её мнение — даже когда оно противоречило его собственному.

Но если бы она сказала это при Люке — и он бы её выслушал, — все остальные увидели бы в ней змею, шепчущую ему яд на ухо, развращающую их золотого наследника.

— Я остаюсь при своих словах, — сказала Хелена.

Краутер шумно выдохнул — почти шипя, — и пальцы на его руке нервно дёрнулись. Взгляд Хелены зацепился за зажигательные кольца, украшавшие его пальцы.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — сказала Ильва.

Хелена пожала плечами.

— Даже если мы проигрываем?

— Даже тогда, — отрезал Краутер, впервые заговорив — сквозь стиснутые зубы.

— Я знаю, ты хочешь помочь, — сказала Ильва. — Но мы сражаемся не только за себя. Мы боремся за душу Паладии. Как Принципат, Люк не может позволить себе предать принципы своих предков. — Она опустила взгляд на сложенные перед собой руки. — Но страна истощена этой войной. Моральное отвращение к некромантии притупилось. Всё больше людей в городе думают, как ты: что лучше, если сражаться будут мертвецы, а не их сыновья. Бессмертные не требуют пищи, солдат и жертв, и это позволило их Гильдии узаконить себя, заявив, будто именно они — на стороне народа.

— И что же нам делать? — спросила Хелена.