Он опустился на узкую скамью у двери и протянул ей одну из кружек.

— Останься. Ты ведь здесь меньше десяти минут.

Хелена бросила взгляд в сторону других комнат, пытаясь понять, заметил ли кто-нибудь их разговор, хотя прекрасно знала — конечно, заметили. Отсутствие Люка всегда чувствовалось мгновенно. Если рядом не было ни Сорена, ни Лилы, значит, они просто знали, где он, и решили дать ему немного пространства.

Из соседней комнаты доносился голос Лилы — звонкий, драматичный. Она рассказывала детям историю Ориона и великой битвы с Некромантом во время первой Некромантской войны.Дети сбегались со всех углов, чтобы послушать.

В Лиле было что-то особенное: она притягивала малышей, как огонь мотыльков. Даже в доспехах и вся в крови, она всё равно казалась им своей. Стоило какому-нибудь карапузу протянуть к ней руки — и через минуту Лила уже играла с ним в ку-ку, поднимая и опуская козырек шлема.

Сорен стоял у дверного проёма с выражением серьёзного интереса на лице — хотя эту историю он слышал уже, наверное, сотни тысяч раз. Хелена на миг поймала его взгляд, прежде чем он сделал вид, что не замечает ни её, ни Люка.

Это столкновение было явно спланировано заранее.

— Я скучаю по тебе, — сказал Люк, когда она взяла кружку, смирившись с предстоящей лекцией от Илвы. Он подтолкнул её локтем, когда она села рядом. — Каждый раз, когда я тебя ищу, ты занята или куда-то ускользаешь.

Она сжала кружку крепче.

— Ну, моя работа начинается, когда твоя заканчивается. Наверное, поэтому, — сказала она. — Но я всегда рядом, когда ты нуждаешься во мне.

Она сделала глоток вина. Оно было тёплым, но кислым и почти без специй — нехватка припасов ощущалась во всём.

— Это касается и тебя. То, что ты целитель, не значит, что тебе не положен отдых. Если тебя вызывают на слишком много смен — скажи мне. Я всё устрою.

Она покачала головой.

— Не волнуйся, Илва всегда заботится обо мне.

В конце концов, Илва считала Хелену жизненно важным ресурсом. У Вечного Пламени был всего один целитель, и они не могли позволить себе её потерять — но и не использовать её тоже не могли. Больше потерь они не выдержали бы.

— Это хорошо. Приятно знать, что есть хоть один человек, за которого я не должен переживать, — сказал он, на миг закрыв глаза; усталость ясно читалась на его лице.

Голос Лилы взвился, глубокий и торжественный:

— Мёртвые окружили их со всех сторон. Орион и его верные паладины стояли спина к спине. Кругом — тьма, и только пламя в руках Ориона светило им путь…

Люк вздохнул:

— Ты ведь собираешься допустить Лилу, да?

Хелена посмотрела в свою кружку.

— Она готова. Нет причин не допустить её. И она лучшая в том, что делает — в том, чтобы сохранять тебе жизнь.

Из соседней комнаты донёсся хор детских вздохов — Лила как раз описывала, как паладины сражались с ордами некротраллов, пока Орион в одиночку бился с Некромантом.

— А если причина в том, что я не хочу, чтобы её допустили? — тихо сказал Люк, почти шёпотом.

Хелена подняла взгляд. Теперь он избегал её глаз, упрямо выставив вперёд подбородок.

— Знаешь, — произнёс он, — когда она принесла обеты, я подумал, что если она всегда будет рядом, чтобы защищать меня, значит, и я смогу защищать её. — Он провёл большим пальцем по краю кружки, задевая зажигающее кольцо. — Но я не могу. Не всегда. Она считает, что это и есть её работа — вставать между мной и клинками. Она спасала мне жизнь столько раз, что я уже сбился со счёта, и все ведут себя так, будто это нормально, — его брови сошлись, — потому что я, мол, выиграю войну, и всё в итоге уравняется. Как у Ориона. Только я не знаю, как это сделать. А она всё продолжает получать удары, и, видимо, я должен просто стоять и позволять этому происходить.

Он с трудом сглотнул.

Слишком много людей, слишком много жизней висело на его плечах. Все постоянно смотрели на него, ждали, что он — как всегда — сотворит чудо, подобное тому, что Лила сейчас красочно описывала под восторженные вздохи и аплодисменты.

Чувство собственной несостоятельности проходило через Люка, как разлом, готовый расколоть его изнутри. Каждая смерть, каждый шрам Лилы и Сорена лишь углубляли эту трещину.

Он заговорил снова : — Все говорят одно и то же: «Мы почти у цели», «Должно стать хуже, прежде чем станет лучше», «Это испытание», «Мне просто нужно доказать свою истинность» Но что, если я не смогу? Что, если именно поэтому всё так?

Он посмотрел на неё, и его лицо было искажено мукой — виноватое, измученное, полное сомнений, которых Принципат не должен был знать. Он должен был быть непоколебим, верой, воплощённой в человеческом облике, земным проявлением божественного Сола.

Все были готовы умереть за него в любую секунду — и как он мог предать их веру, позволив себе сомнение?

— Святые белые пламёна поднялись повсюду, пожирая каждого некротралла! — громогласно возвестила Лила из соседней комнаты.

Сидя рядом с Хеленой, Люк был всего лишь сиротой, на плечах которого покоилось наследие веков, не имеющим ни малейшего представления, как в одиночку выиграть войну.

Хелена покачала головой:

— Люк, я не верю в тебя потому, что кто-то сказал, что должна.Я здесь, потому что нет никого храбрее и добрее тебя. Ты — всё то хорошее, чем люди хотят быть. Мы рядом не потому, что ты нас обманул. — Она на миг коснулась его запястья в перчатке. — Причина по которой мы верим в тебя потому, что если уж ты недостаточно хорош, значит, не хорош никто.

Он покачал головой.

— Орион мог. Все мои предки могли. С ними ничего подобного никогда не случалось. Появлялся некромант — и они его останавливали, всё просто. А я пробовал всё — и не могу…

— Их войны были проще, — решительно сказала Хелена. — Ни одна из них не была такой, как эта. Разве что у Ориона, но и то — ему было легче. Как Лила только что рассказывала, он мог заполнить долину огнём, который достигал горных вершин, и сжечь всё дотла. Даже если бы ты мог сделать то же самое — вокруг целый город, тысячи людей. Орион сражался всего с одним некромантом за всю жизнь. Нет причин думать, что кто-то из них справился бы лучше. Ты делаешь всё, что можешь. А если боги этого не видят — значит, они слепы…

— Не говори так, — перебил он её. — От этого не легче.

Её губы сомкнулись, и она не знала, что ответить; казалось, какие бы слова она ни подбирала — все были неправильные.

— На месте, где стоял Некромант, остался лишь пепел! — возгласила Лила торжественно.

— А как звали Некроманта? — раздался тонкий детский голосок.

— Никто не знает, — загадочно ответила Лила . — Всех, кто знал, он убил. На чём я остановилась? Ах да! И вот, все тело Ориона было охвачено святым солнечным пламенем, и, используя свою пироманию, он взял этот огонь и зажёг жаровню.

— Но ты же сказала, — вновь подал голос ребёнок, — что великие волны пламени сожгли всё, кроме паладинов и самого Ориона!

Послышалась смесь смеха и шиканья.

— Что ж, — произнесла Лила нарочито торжественным тоном, — так случилось, что этот железный жаровень не был уничтожен великими волнами огня. И потому Орион вложил в него святое пламя и, перед своими паладинами и восходящим солнцем, дал торжественную клятву: пока он и его потомки дышат, огонь не угаснет, и это пламя будет нести возмездие, уничтожая гниль некромантии, где бы она ни пряталась, и…

— А я думал, там был камень, — снова прозвучал тонкий голосок, по-видимому, возмущённый тем, что его пытаются заставить замолчать: — Когда папа рассказывает, в его версии есть камень.

— В этой версии камня нет, — быстро ответила Лила, пытаясь закончить рассказ. — Так вот…

— А мне больше нравится, когда есть камень, — заметил другой детский голос.

Хелена поставила кружку и взглянула на Люка, который явно был отвлечён спором Лилы с детьми о его семейной истории.

— Люк, мне пора, — сказала она. — Но не теряй надежды. Мы всегда рядом. Дни станут светлее.