И для разорванного разума Хелены отсутствие жестокости становилось достаточной утешительной опорой. Для её истощённого сердца этого было достаточно.

Она убежала в свою комнату, срывая испорченное платье под обвиняющим, ярким серебряным светом, и надела новые вещи, словно они могли скрыть то, что она сделала.

Она была лучше этого. Она прижала руки к груди, ногти впивались в кожу, словно она могла вгрызться в собственную решимость и втянуть её в себя.

— Прости… прости меня, Люк, — сдавленным от вины голосом .

Она не могла. Не могла этого вынести.

Она не позволит своему разуму обмануть себя, заставить желать внимания того, кто развязал войну. Его зло было неисчислимо. Всё — всё, что случилось, — было его виной. Но внутри себя она чувствовала, как постепенно разрушается, отчаянно жаждая хоть чего-то в своей жизни, что не было бы болью. Не было бы мёртвым и утраченным.

Но она не могла.

Она могла вынести предательство собственного тела — но не позволяла себе предать свой разум.

Проще было бы сломать его.

Она уставилась в окно на замкнутый внутренний двор — свой неизбежный плен. Прижала дрожащую ладонь к холодному стеклу и решётке, словно пыталась нащупать силу, которой больше не было.

Пустота.

Исчезла — как и всё остальное.

Из её груди вырвался сдавленный, отчаянный всхлип, и, откинув голову назад, она со всей силы ударилась ею о стекло и железо.

Ещё раз.

И снова.

Кровь заливала глаза, но она не останавливалась.

Чья-то рука обвилась вокруг её талии, другая сжала запястья, отрывая от окна. По стеклу потёк алый след.

Она билась, вырываясь, стараясь освободить руки, не чувствуя боли, что пронзала их. Пальцы ног цеплялись за железные прутья пола, пытаясь оттолкнуться, вырваться любой ценой.

— не надо , не надо, — прошептал ей в ухо голос Феррона.

Всё вокруг окрасилось в красное — кровь заливала лицо, затмевая взгляд, а из её горла рвался крик.Всё, что она сдерживала — вину, отчаяние, ненависть к себе — вырвалось наружу, сметая её изнутри.Она кричала, будто могла этим криком расколоть весь мир.

Она хотела, чтобы всё закончилось.

Она не могла предать всех. Люка. Лилу. Сорена. Мэтрону Пейс. Отца…

— Я не могу… — она снова рванулась, пытаясь вырваться, царапая воздух, тянулась к окну.

Его рука разжала её запястья, и ладонь легла ей на лоб.

— Нет!

Было уже поздно. Его резонанс пролился в неё. Она словно превратилась в гобелен, в котором он находил нити эмоций и выдёргивал их одну за другой.

Он не усыпил её и не парализовал — это было хуже, гораздо более унизительно. Он просто лишил её всех чувств, оставив разум метаться, пытаясь осознать происходящее.

Это было похоже на действие таблеток, только теперь он удерживал её одной лишь силой резонанса — до тех пор, пока из тела не ушло всё, что ещё могло двигаться или сопротивляться.

Силы покинули её. Она обмякла у него на руках. Кровь струилась по лицу, капала с подбородка. Когда он убрал руку, она была вся в крови. Кончиками пальцев он заживил рассечённую кожу на её лбу. Она чувствовала его резонанс глубоко в черепе.

— Лёгкий перелом, — произнёс он, и остатки боли почти исчезли, прежде чем он наконец отпустил её.

Она стояла, пустая и потерянная. Он так глубоко вырвал из неё эмоции, что попытка нащупать хоть что-то напоминала попытку дотянуться до дна колодца.

Она посмотрела на залитое кровью окно и подумала о второй попытке, но в этом не было смысла. Он просто сделал бы то же самое — снова и снова, пока от неё не осталась бы пустая оболочка. Статуя с истёртыми чертами.

Феррон повернул её к себе. Его глаза всё ещё сияли серебром.

— Почему?

Она тупо уставилась на него; в голове всё ещё пульсировала боль. По крайней мере, что-то ещё болело.

— Почему — что? — спросила она.

— Почему вдруг такая тяга зайти так далеко? — за его спиной мелькнуло движение. В комнату вошёл один из некротраллов, держа что-то в обеих руках, дверь осталась открытой. Это была пожилая женщина, но на мгновение в её облике мелькнуло нечто странно живое.

Она была не такой скованной и безжизненной, как обычно — двигалась скорее, как лич, чем как безвольный мертвец.

Под взглядом Хелены она замедлилась, движения стали снова скованными и механическими. Подойдя ближе, она принесла чашу и ткань, осторожно начала стирать кровь с лица Хелены.

— А почему бы и нет, — ответила Хелена мёртвым голосом. — Я всегда пыталась убить себя. Ты это знаешь.

Его глаза сузились.

— Ты прекрасно понимаешь, что это бы тебя не убило.

Она не ответила.

— Если ты не скажешь, я узнаю сам, — произнёс он, когда молчание затянулось.

Хелена отпрянула, резко отворачиваясь от рук, пытавшихся стереть остатки крови с уголков её глаз.

Она несколько раз открывала рот, прежде чем смогла заговорить:

— Думаю, со мной что-то не так, — наконец выдохнула она.

Он бросил на неё косой взгляд, в котором ясно читалось: в этом нет ничего нового.

— Это, наверное, инстинкт самосохранения или… — её тело было так напряжено от унижения, что слова застревали в горле, : — …или, может быть, защитная реакция.

Она отвела взгляд.

— Я как-то читала в Институте одну исследовательскую заявку. Автор предлагал проводить опыты, чтобы вызвать у подопытных эмоциональную привязанность к своему… начальнику.

Её голос дрогнул, едва не сорвавшись.

— Он полагал, что с помощью определённых методов можно добиться активного подчинения: если внушить испытуемым достаточно сильное чувство зависимости, они начнут сами оправдывать любое… любое причинённое им зло. Более того — попытаются установить эмоциональную связь, даже… чувства к тому, кто их контролирует. Как форму инстинкта выживания.

Ей казалось,что она вот -вот потеряет сознание. Она ощущала на себе тяжесть взгляда Феррона

— Это было всего лишь предположение, я не знаю, имело ли оно под собой правду. Но в последнее время я не могу перестать об этом думать.— сказала она напряженным голосом

Она посмотрела на залитое кровью окно:

— Я бы предпочла провести всю оставшуюся жизнь, терпя насилие в Центре, чем прожить хоть минуту, испытывая к тебе хоть какие-то чувства.

Воздух в комнате словно застыл.

— Что ж, — произнёс Феррон после долгого молчания, — если повезёт, ты беременна, и тогда не придётся выбирать ни то, ни другое. Тебя просто оставят в покое.

Он отвернулся, и решимость Хелены рухнула. Её рука метнулась вперёд, схватив его за край плаща, не позволяя уйти.

Её тело дрожало, но отпустить она не могла. Пальцы сжались крепче. Она не хотела оставаться одна — не могла вынести этого.

Его рука поднялась и легла ей на плечо — и этого оказалось достаточно. Хелена осела, прижимаясь ближе. Она едва ощущала его пальцы на своей руке, но дыхание больше не обжигало грудь, словно по ней тянули раскалённую верёвку. Она уронила голову ему на грудь.

Ей так надоело, что вокруг всегда холод, пустота и бесконечное одиночество.

Вдруг Феррон резко обернулся и грубо оттолкнул её. Хелена пошатнулась и упала на кровать. Его глаза расширились — в выражении лица появилась напряжённость; взгляд метался по комнате, а затем остановился на открытой двери.

Потом он тихо, горько рассмеялся.

— Ах, какая ты жалкая, правда? — сказал он. — Инстинкт выживания? Серьёзно?

Она не понимала, о чём он говорит.

Он снова рассмеялся.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто тебе вдруг стало важно выжить? Когда все в Сопротивлении только и мечтали умереть за своё дело? Но ты, значит, особенная? Хотя уже месяцами вынашиваешь в голове грандиозный план убийства с самоубийством?

Он присел перед ней на корточки, и она никогда не видела его лицо таким злым. В его глазах читалась неприкрытая злоба.

— Нет, то, что тебя разъедает, — не страх смерти и не подсознательное стремление угодить мне. Ты просто не в силах вынести одиночество. Одинокая целительница из «Вечного Пламени», у которой больше не осталось никого, кого можно спасти. Никто не нуждается в тебе, и никто тебя не хочет.