Энид изогнула бровь. Продавец, похоже, принял это за знак ободрения и подошёл ближе.

— Довер писал её больше десяти лет. Получил специальное разрешение и от Ассамблеи, и от Освободительного фронта на доступ ко всем архивам, даже к судебным протоколам, которые ещё не были опубликованы. Шокирующая вещь. Некоторые главы, честно говоря, не советую открывать, если у вас слабый желудок. Но если хотите знать, что произошло, — вот книга, которая всё расскажет. Тут всё есть. Всё, что люди должны знать.

— А вы знаете? — спросила Энид.

Продавец растерялся.

— Всё, что люди должны знать о войне? — уточнила Энид.

Продавец прочистил горло.

— Ну... мне, пожалуй, трудно не знать. Я ведь один из тех, кто родился в Башне. Если вы понимаете, о чём я. Были суды. Нас всё время перевозили с места на место, пока решали, что с нами делать.

— Мне очень жаль.

Он снова прочистил горло.

— Так вот. Эта книга... помогла мне всё уложить в голове.

Энид снова посмотрела на обложку.

— Тогда мне, наверное, стоит полистать. Я вообще из Этраса, но даже там люди до сих пор говорят о Паладийской войне.

Не выпуская книги из рук, Энид прошла мимо продавца и углубилась в лавку. Найдя пустой проход, быстро раскрыла указатель и повела пальцем вниз, пока не наткнулась на нужную главу.

Потом перелистнула к странице.

Каин Феррон, известный миру как Верховный рив, — самый печально известный массовый убийца в истории. По всем оценкам, он стал самым молодым из примкнувших к Бессмертным Морроу: ему было всего шестнадцать, когда он убил принципата Аполло Холдфаста, погрузив город-государство Паладию в одну из самых разрушительных войн в истории. Феррон посвятил себя стремительному подъёму в иерархии Бессмертных. Он стал не только самым молодым из тех, кто «вознёсся», но и самым юным человеком, достигшим генеральского ранга во время войны.

Мастерство Феррона как алхимика и вивиманта повсеместно считалось неестественным и объяснялось чудовищными человеческими экспериментами, ставшими отличительной чертой режима Бессмертных, однако, в отличие от большинства подопытных Артемона Беннета, участие Феррона было добровольным.

Многие из Бессмертных после войны отошли от дел. Однако для Феррона это был только подъём. Именно он возглавил кампанию по захвату и допросу всех оставшихся членов Сопротивления, убивая их ради использования в люмитиевых шахтах. Его склонность к бойне сыграла ключевую роль в том, что он достиг статуса Верховного рива и в конечном итоге был признан преемником Морроу.

Многие полагают, что если бы семья Ферронов не была убита Айви Пёрнелл, режим Бессмертных мог бы продержаться ещё десятки лет. Состояние Морроу было настолько тяжёлым, что многие уверены: до конца того же года он передал бы контроль над Паладией Феррону.

Исследователь некромантии Юстас Седерис писал в своей книге Феррон: биография Верховного рива: «Каин Феррон был чудовищем задолго до того, как Морроу добрался до Паладии. Вступление в ряды Бессмертных лишь позволило врождённому психопату вволю потакать своей жестокости, а когда даже бессмертие и неизменность не утолили его садистических побуждений, он добровольно подверг себя жестоким экспериментам, чтобы добиться своего».

РАННИЕ ГОДЫ

Каин Феррон родился единственным ребёнком...

За её спиной раздался звук, и Энид резко захлопнула книгу и обернулась. На краю прохода стоял Пол с кривоватой торжествующей ухмылкой.

В Аполло Холдфасте было поровну от обоих родителей. Многое в нём было по-Холдфастски — небесно-голубые глаза, золотые волосы, улыбка тёплая, как солнце, — но кости у него были байардовские, и потому он вырос выше даже собственной матери.

— Привет, — сказал он.

На губах Энид заиграла усмешка, она изогнула бровь, и серебряные глаза прохладно прошлись по нему.

— Привет.

Пол положил руку на полку над её головой, нависая над ней. Энид лишь чуть выше вскинула подбородок.

— Уже прячешься от нас?

Усмешка на губах Энид погасла, и она опустила взгляд на книгу в руках.

— Нет. Просто тут вышла новая книга о войне, и я решила посмотреть, что там пишут про Верховного рива.

Улыбка мгновенно исчезла и с лица Пола.

— Не надо. Они всё равно никогда не расскажут, как было на самом деле.

Энид пожала плечами и кивнула.

— Я знаю. Просто... мне всё равно нужно знать, что именно они говорят. Всё всегда одно и то же. И я знаю, что здесь будет то же самое, но ничего не могу с собой поделать. В этой книге даже цитата Седериса есть.

Она снова пожала плечами, почти убедительно изображая равнодушие.

— Как думаешь, какова вероятность, что мама вообще попала в указатель?

Пол положил руку ей на запястье.

— Не надо.

Но Энид его не послушала. Повернулась, уложила книгу на край полки, раскрыла указатель в конце и повела по нему пальцем, пока не остановилась.

Она медленно выдохнула.

— Смотри...

Потом быстро пролистала книгу дальше и остановилась на глянцевой вклейке с фотографиями в главе о Люсиене Холдфасте.

И Энид, и Пол уставились на снимок.

На диване сидели Сорен Байард, Хелена Марино и Люк Холдфаст; рука Люка лежала у Хелены на плечах, и все трое смотрели прямо в объектив.

Хелена сидела в центре, мучительно худая, в слишком большой медицинской форме и в вязаном пуловере. Волосы были стянуты в две тугие косы и заколоты в тяжёлый узел у основания шеи. На лице застыла попытка улыбнуться, которую выдавали огромные, опустошённые глаза.

Энид несколько минут смотрела на фотографию, а потом осторожно коснулась её пальцами.

— Я никогда не видела маминых снимков времён войны. Твоя мама присылала её студенческие фотографии из Института, но других не было.

Пол ничего не сказал, но когда Энид всё не могла оторваться от снимка, он нерешительно положил руку ей на плечо. Она подняла глаза, встретила его взгляд и грустно улыбнулась — так, как улыбалась девушка на фотографии.

Потом снова посмотрела вниз, и её пальцы прошлись по словам под снимком, будто она хотела их стереть.

— Когда-нибудь... кто-то должен будет рассказать всё как было, — тихо сказала она.

Пол прочистил горло.

— Ты же знаешь, мама предлагала. Хотела рассказать, что на самом деле случилось с ними обоими, хотя бы до пожара. Твои мама и папа не позволили.

Энид медленно кивнула, не отрывая взгляда от фотографии.

— Знаю. Знаю, что они не хотят. И я понимаю почему. Если бы я пережила всё то, что пережили они... я бы тоже просто хотела оставить это позади. Нет смысла пытаться объяснить такое; никто ведь даже не захочет по-настоящему понять.

Она сглотнула, и челюсть у неё дрогнула.

— Но... она не заслуживает, чтобы о ней забыли вот так. Она не должна оставаться сноской. Не должна быть всего лишь одной записью в указателе. Она заслуживает собственной главы. Да что там — целой проклятой книги о себе. — Голос у неё дрогнул. — А то, что они говорят о папе... будто он сам этого хотел, будто сам попросил, чтобы с ним всё это сделали... — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и глубоко вдохнула. — Прости. Я всё время думаю, что смогу это вынести, а потом меня так захлёстывает злость, что начинает тошнить.

Она несколько раз быстро моргнула.

— И всё-таки я рада, что приехала сюда. Мне нужно было это увидеть. Сам город. Место, где всё случилось. Только так тяжело, что поговорить об этом почти не с кем. Мама говорит, что я всегда могу говорить с ней или с папой, но если я начинаю, ей сразу приходится пить таблетки, а потом она начинает прижимать пальцы к сердцу, думая, что я не замечаю. Я не хочу заставлять её через это проходить только потому, что мне нужно поговорить. А папа... всякий раз, когда речь заходит об этом, я вижу: он думает, что я больше никогда с ним не заговорю.

Костяшки у неё побелели, так крепко она сжимала книгу. Наконец Энид отложила её и выдохнула.

— Я не знаю, что бы делала без тебя и тёти Лилы. Мне кажется, только ты по-настоящему меня знаешь.