Когда вопрос с «освобождением» был закрыт, внимание союзников переключилось на крайне важное дело: как можно быстрее снова сделать Паладию экономически полезной. Везде шли споры о том, какой Паладия должна стать теперь, должна ли она вообще существовать или, может быть, лучше превратить её в общую территорию под совместным управлением Хевгосса и Новиса.

Скоро должны были начаться суды. Международное сообщество отрицало, что вообще знало о принудительном труде на Аутпосте или о том, что весь промышленно необходимый люмитий последние несколько лет добывали некротраллы. Но про программу репопуляции отрицать знание было уже невозможно, и потому заговорили иначе: мол, насколько им было известно, участие в ней было добровольным.

Где-то во время осады или уже после захвата города исчезла Страуд.

Когда женщин начали выпускать из Башни, наружу стали выходить и рассказы о программе — о насилии и пытках, которые допускала Страуд, о детях, рождённых и подвергавшихся экспериментам ради изучения раннего детского резонанса и того, как он развивается, — но всё это сочли слишком чудовищным для печати. Основной упор делали на принудительный труд на Аутпосте и в шахтах и на истощение выжившего гражданского населения.

На дело программы репопуляции оказывали давление: его следовало замять как можно тише. Женщинам советовали двигаться дальше, а не травмировать себя снова в суде; истеричные незамужние матери едва ли могли считаться надёжными свидетелями. Для северной идентичности само существование таких зверств было пятном, а потому всё это представляли как злобную вывернутую идею, якобы рожденную режимом Бессмертных, будто выборочное разведение не было с давних времён вплетено в саму гильдейскую культуру.

Нет, говорили они, для матерей будут монастыри, а для детей — приют, где они вырастут полезными членами общества. И тогда обо всём можно будет забыть.

Каин был единственным, кто, казалось, ничуть не удивился тому, как всё разворачивалось. Хелену это так потрясло, что её несколько дней тошнило, а Лила начала пропадать надолго, оставляя Пола с Хеленой и Энид.

Однажды ночью, когда дети уже спали, Лила вошла на кухню, где Хелена работала над проектом по химиатрии, надеясь, что он поможет держать её сердце под контролем.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Лила. Она была очень бледна; с тех пор как прошло Затишье, она стала тихой и замкнутой. Села и долго смотрела в огонь. — Мне нужно вернуться.

Хелена знала, что этот день придёт, но всё равно у неё свело желудок. Лила не была создана для тихой жизни. Она никогда не смогла бы стать счастливой на острове. Осталась она только ради Пола и ради Хелены. Но с того самого момента, как они на корабле прочли бюллетень, Хелена знала: если бы Лила не была матерью маленького ребёнка, она, вероятно, спрыгнула бы с палубы и сразу присоединилась к Освободительным силам.

— Я думаю об этом уже давно. Я не могу позволить им так поступить. Они стирают всё. Всех. Похоронят всё, что с нами случилось. Им плевать; им нужно только вернуть производство. Это всё равно что смотреть, как стервятники слетаются на падаль после того, как годами глядели, как мы умираем.

Хелена тяжело вздохнула.

— И что даст возвращение, Лила?

— Я убью Морроу, — сказала Лила. — Пойду туда и убью его. А потом сделаю так, чтобы о Сопротивлении никто и никогда не посмел забыть. — У неё ходило горло, шрам натягивал лицо. — Так что мне нужно, чтобы ты позаботилась о Поле за меня. И мне надо научиться драться с помощью вивимантии, и добыть весь оставшийся обсидиан. И, Хелена, мне нужно, чтобы ты научила меня делать бомбу.

— Через год Морроу, может, и сам сдохнет.

— Знаю. Но я ждать не буду. Я поеду во время зимнего Затишья.

— Это безумно опасное путешествие, — резко сказала Хелена.

— Я должна! — голос Лилы взвился. — Они убили мою семью, убили Люка, убили... всех. Я не могу рассказывать Полу, каким храбрым и прекрасным был его отец, и при этом знать, что тот, кто его убил, всё ещё жив. Всем плевать на то, как Люк дрался и страдал, пытаясь нас спасти, — она яростно взмахнула рукой, — потому что он не победил. Если я не вернусь, о нём просто забудут.

— Ты можешь погибнуть. Не оставляй Пола сиротой.

Лила смотрела в огонь с таким напряжённым, таким жаждущим выражением, будто готова была сунуть в него руки, если бы это позволило ей ещё раз коснуться Люка.

— Я давала клятву, что умру раньше, чем позволю Люку пострадать. Но он умер, а я всё ещё здесь. Я пыталась это вынести ради Пола. Но больше не могу.

ХЕЛЕНА НЕОХОТНО СОБРАЛА ВСЕ СВОИ записи по бомбам. Наибольший потенциал имела техника, использованная при взрыве лаборатории у Западного порта, особенно если удастся найти источники кислорода, питающие подземелья.

За эти годы она не раз возвращалась к тому устройству в мыслях. Тогда она торопилась и импровизировала из того, что было под рукой. При времени и ресурсах его можно было сделать гораздо страшнее.

Параллельно Каин тренировал Лилу в боевой вивимантии. К удивлению ровно никого, Лила всё это время занималась тайком. Объективно она дралась лучше, только Каин не соблюдал вообще никаких правил. Он беспрерывно перескакивал с вивимантии на боевую алхимию, с алхимии на откровенно грязные приёмы, так что в ту секунду, когда Лила брала верх, бой превращался во что-то совсем иное. С ней он был жесток, точен и нетерпелив так, как с Хеленой давно уже смягчился. Лиле он такой поблажки не давал. Он выбивал из неё слабости.

Хелена и не понимала прежде, сколько времени и внимания Каин посвятил мыслям о том, как убить Морроу. Какую стратегию для этого пришлось бы выстроить. Будто он все эти годы на острове только и ждал, когда Лила попросит. А может, так и было. А может, он сам попытался бы вернуться и сделать это, будь у него на то физические силы. Но их не было. После последней пытки Морроу он так и не восстановился полностью. Под стрессом тремор у него становился даже сильнее, чем у Хелены.

— Тебе нужно поставить на этом своё имя, — сказала Лила, когда Хелена наконец вручила ей схему бомбы. — Даже если все считают тебя мёртвой, ты должна получить признание за свою работу. Люк всегда говорил, что именно ты затмишь нас всех.

Хелена покачала головой.

— Я не хочу, чтобы кто-то обо мне задумался или начал слишком пристально копать. Риск того не стоит. Просто скажи, что утащила схему, когда бежала, и понятия не имеешь, кто её разработал.

Пол постепенно начал понимать, что мать уезжает. Ему тогда уже было пять, и дни рождения у них с Энид шли почти рядом. В качестве раннего подарка Лила и Пол съездили на один из больших островов и вернулись с длинноногим белым щенком овчарки по имени Кобальт — в честь лошади его отца.

— Он будет составлять тебе компанию и защищать тебя, пока я не вернусь, — сказала Лила. Она позволила краске окончательно сойти, и волосы у неё снова стали светлыми. Она заплела их и уложила вокруг головы, потому что именно такой хотела остаться в памяти Пола. — Писем я посылать не смогу, но иногда будут доходить вести, хорошо? А ещё всякий раз, когда увидишь Лумитию, знай: я думаю о тебе. А когда увидишь солнце, это значит, что твой папа смотрит на тебя за меня.

Глаза Лилы блестели от слёз.

— И ты будешь присматривать за Энид? Она твоя лучшая подруга. Вы должны держаться вместе, потому что лучшие друзья так и делают.

ВЕРХОВНЫЙ НЕКРОМАНТ МОРРОУ, КОГДА-ТО известный как первый северный алхимик Цетус, умер весенним днём.

Согласно газетам, подземное убежище было взято элитной группой новисских и хевгосских военных в сопровождении паладина Лилы Байард, последней выжившей из Ордена Вечного Пламени. В первой атаке была использована некая таинственная пиромантская бомба.

Взрыв обрушил знаменитую Алхимическую башню, и завалы затем долго и тяжело разбирали, пробиваясь внутрь, пока на штурмующих волнами накатывали некротраллы.

Многие погибли. Лила Байард едва не умерла сама. Командующий операцией приказал всем отойти, но Лила отказалась. И пошла дальше одна.