Живот у неё болезненно скрутило.

Когда Каин вернулся, лицо у него было настороженным. Он подошёл и положил руку ей на плечо. По нервам прошёл его резонанс, и она поняла, что он что-то ищет.

— Я в порядке, — сказала она. — Ребёнок мне ничего не делает, если именно об этом ты беспокоишься.

Он пристально всмотрелся в её лицо.

— Позже может стать хуже. И ты...

Он коснулся кончиками пальцев её виска. Она видела, как он мысленно подсчитывает годы в больнице, количество пациентов, складывает это всё воедино, пытаясь понять, сколько времени у неё может оставаться.

Она покачала головой и поймала его руку своей.

— Ты же сам сказал: жизненные силы так не забираются. С твоей матерью вивимант говорил, что всё случилось потому, что она не понимала, что делает. Лила — вивимант, и у Реи никогда не было никаких проблем.

Каин всё равно смотрел так, будто у него на глазах она снова ускользает.

— И потом, ты же что-то со мной сделал, да? — Она внимательно посмотрела на него. — Я думала, это сон, но ты как-то использовал Камень.

— Только я не знаю, насколько это помогло, — сказал он. — Ты была уже слишком далеко, а потом впала в кому. Меня не будет рядом в конце, если...

— Я буду осторожна, — сказала она. — Я почувствую. У Платы есть признаки. Она не сваливается вдруг ни с того ни с сего.

Он медленно кивнул, но она знала: для него и малейший риск уже был слишком велик.

— Это девочка, — наконец сказала она, пытаясь переключить его внимание.

Он лишь рассеянно кивнул.

Сердце у неё упало. Столько времени она тревожилась из-за этого ребёнка, когда он ещё почти не существовал, просто потому, что больше у неё ничего не было, о чём можно было бы заботиться. Каин был прав, когда говорил, что она отчаянно хочет кого-нибудь любить. Похоже, в этом и заключался её роковой изъян.

Теперь вокруг было слишком много всего, о чём можно было заботиться, и о беременности она почти перестала думать, будто это подождёт. Но она не могла ждать. Всё это время ребёнок был здесь, и теперь это была девочка, которую никто не хотел, кроме неё.

Столкнувшись с таким равнодушием, Хелена ощутила, как в ней в ответ поднимается собственническая жадность. Она высвободила ладонь из руки Каина, подошла к шкафу и начала медленно одеваться.

— Что ты делаешь? — спросил Каин, пока она застёгивала платье.

— Пойду прогуляюсь, — сказала она, не глядя на него. — Это полезно для ребёнка.

— Я пойду с тобой.

Она не была уверена, что хочет этого, если он всё время будет только хмуриться и следить за ней, но всё же кивнула.

Он вынул нуллий из её манжет, а потом вместо внутреннего двора повёл её к задней части дома, туда, где были живая изгородь-лабиринт и запущенные сады. Над дорожкой смыкались плети вьющихся роз.

Хелена заколебалась.

— Морроу не заметит?

— Он следит только за двором.

Они шли молча, пока не дошли до старой узловатой яблони, уже отцветшей, но покрытой свежей зеленью. Каин резко остановился и уставился на неё.

— В детстве я лазал по этому дереву, — сказал он. — В памяти оно было куда больше.

Прежде он никогда не говорил о своём прошлом без расспросов. Всё, что она знала о его детстве, — это одиночество. Отсутствующий отец, больная мать и слуги, чьи призрачные воспоминания до сих пор тянулись за ним.

— Однажды я застрял вот здесь, — сказал он, протягивая руку к толстой ветке, что едва доходила Хелене до талии. — Был уверен, что, если шевельнусь, сорвусь вниз и разобью голову. Просидел там полдня, орал, звал мать. Ей нельзя было вставать с постели, но я не слушал, хотел, чтобы она пришла за мной. Хотел, чтобы увидела, как высоко я забрался. В конце концов она всё-таки пришла. — Он опустил руку. — Когда стал старше, меня мучила ужасная вина. Все те глупости, которые творишь в детстве, потому что ещё ничего не понимаешь.

Хелене почти не верилось, что Каин когда-то был настолько маленьким.

Он указал на просвет в изгороди.

— Если пойти туда, будет пруд. Там раньше водились лягушки и тритоны. Я думал, что смогу их приручить, научить трюкам.

Говорил он обо всём этом без всякого чувства, ровным, сухим голосом, будто просто перечислял факты. Он огляделся по сторонам.

— Надо будет отвести тебя к шпилям, — сказал он наконец. — Думаю, оттуда я бы вспомнил больше. Странно... не понимаю, почему мне так трудно вспоминать сами мгновения.

Он двинулся обратно, всё так же блуждая взглядом по саду, словно искал там что-то. Потом остановился; губы несколько раз шевельнулись, прежде чем он всё-таки заговорил.

— Мою мать звали Энид.

Хелена кивнула. Это она помнила.

Он смотрел в сторону сада, пальцы снова сжимались в кулак.

— Мне всегда нравилось это имя.

И тогда до Хелены медленно дошло, что именно он делает.

Так он пытался дать ей то, чего она хотела. Для него признать, что у него будет ребёнок, дочь, значило признать и то, что он не доживёт до встречи с ней. Он рассказывал ей всё это затем, чтобы Хелена потом смогла рассказывать дочери о нём, о том, каким он был до Института и до войны.

Он смотрел в сторону города, поднимавшегося над деревьями.

— Я не уверен, что будет с поместьем и наследством. Я перевёл столько, сколько смог, на иностранный счёт, но если ты когда-нибудь всё же вернёшься, не знаю, сможет ли она это унаследовать. Я могу выяснить, если хочешь.

Горло у Хелены сжалось, плечи затряслись, и она никак не могла заставить себя вдохнуть.

Каин посмотрел на неё.

— Я увёл тебя слишком далеко.

Она покачала головой, но с места сдвинуться не смогла. Ей хотелось сказать так много, но она не знала как, не расколовшись при этом надвое.

Он подошёл ближе.

— Сможешь дойти обратно?

Она сумела только покачать головой.

Тогда он медленно обвил её за талию и поднял на руки.

Она обняла его за шею и уткнулась лицом ему в плечо.

— Энид — красивое имя, — выговорила она наконец хриплым голосом. — Мне тоже нравится.

КАИН ЛЕЖАЛ РЯДОМ С НЕЙ НА КРОВАТИ, а её голова покоилась у него на груди, пока она смотрела на стрелки часов. Время у неё кончалось. Всегда. Его никогда не хватало. До Затишья оставалось меньше месяца.

Каин тоже не спал; пальцы его выводили узоры у неё по руке.

Она приподнялась, наклонилась вперёд и медленно поцеловала его, запоминая ощущение их губ, соприкасающихся друг с другом, то, как кончик его носа скользит по её щеке.

Она запустила пальцы ему в волосы, углубляя поцелуй, желая раствориться в этой знакомости без остатка. Она уже чувствовала это прежде.

Рука Каина поднялась и легла ей на шею, и по телу прокатилась горячая дрожь, кровь вспыхнула огнём в венах. Воспоминания об этом она похоронила в самых глубоких тайниках сознания.

Она придвинулась ближе, рука скользнула по его груди вниз.

Его ладонь мгновенно сомкнулась у неё на запястье, останавливая.

— Что ты делаешь?

Она выпрямилась и глубоко вдохнула.

— Я хочу заняться с тобой сексом.

От того, как прямо она это сказала, у неё запылали кончики ушей, но, произнося эти слова, она не сводила с него взгляда. Искала его реакцию.

Даже в тускнеющем лунном свете глаза у него были жёсткими, как кремень.

— Нет.

Она снова дёрнула рукой, и он её отпустил. Подтянув колени к груди, она обхватила их руками. Сердце колотилось тяжело и неровно.

— Я не хочу, чтобы в последний раз это было, когда ты... — Она сглотнула. — Когда нас заставляли.

— Нет, — только и сказал он.

Пальцы у неё дёрнулись в спазме, но она кивнула и продолжила сидеть, глядя на густеющие тени в комнате.

— Почему? — наконец спросил он.

— Я же только что сказала.

— У тебя никогда не бывает только одной причины, — сказал он.

Она долго молчала.

— Я не могу вспомнить, как это было. Раньше. Я знаю, что это было, но когда... когда я пытаюсь вспомнить хоть какие-то подробности, я всё равно оказываюсь здесь. Если память так и не вернётся, это и останется для меня единственным воспоминанием.