— У тебя есть идеи?

Повисла пауза.

— Не могу сказать, что да.

Она медленно вдохнула. Пальцы уже слушались. Сгибая их, она поняла, что правая кисть у неё перебинтована, пальцы зафиксированы шинами, и вспомнила последние мгновения в полевом госпитале.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Кажется, в госпитале я кое-что выяснила.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Тот обсидиан, о котором я тебе говорила. Когда явились некротраллы, несколько кусков были у меня в кармане. И мне кажется... кажется, я оборвала им реанимацию одного из них.

— Ты уверена?

Она прищурилась, пытаясь вспомнить подробности, но в памяти остались только красно-оранжевый свет и боль.

— Не до конца. Но, думаю, это нужно проверить ещё раз.

— Сейчас об этом не думай. — Он захлопнул книгу и подошёл менять ей повязки.

Подвижность к ней уже немного вернулась, и, когда он начал разматывать бинты, она приподняла голову, решив посмотреть сама. От середины груди вниз тянулся огромный разрез, грубо, как рваный шов, стянутый чёрной нитью и костяной проволокой. Кожа вокруг распухла, пожелтела, местами побелела и розовела.

Хелена видела больше ран, чем можно сосчитать, и бесчисленное множество раз наблюдала, как люди оплакивают себя прежних и то, во что превратилось их тело. Она знала все нужные слова, все утешения и ободрения: что всё будет хорошо, что со временем станет легче.

Глядя на собственную рану, она забыла их все.

— О боги, — выдохнула она, опуская голову; горло судорожно сжалось, и сил смотреть дальше не осталось.

— Заживёт. Нужно лишь время, — тихо сказал он, проверяя, нет ли признаков новой инфекции.

Она знала по лечению Лилы, что шрам останется. Даже если потом попытаться исцелить себя самой и выстроить все нужные матрицы, для предотвращения рубцов существует предел по времени, а нуллий, похоже, ещё и давал тканям лёгкую склонность к келоидному разрастанию.

Она сделала несколько резких вдохов.

Ей повезло, что она вообще жива. Пара шрамов ничего не значила по сравнению с тем, какие увечья многие в Сопротивлении будут носить всю жизнь. У неё всё ещё были обе руки, обе ноги, оба глаза и оба уха. Даже все зубы целы.

По любым меркам ей невероятно повезло. Что такое какой-то шрам? Ничего. Всё будет в порядке.

Она чувствовала, как Каин за ней наблюдает, и заставила себя заговорить.

— По-моему, твои шрамы красивее моих, — наконец сказала она.

— У меня целитель получше.

ТРИ НЕДЕЛИ УШЛО ТОЛЬКО НА ТО, чтобы нуллия в крови Хелены стало достаточно мало и Каин смог хотя бы резонансом следить за тем, как она заживает; о настоящей трансмутации пока не могло быть и речи.

Её собственный резонанс едва слышно гудел в венах.

Когда Каина не было рядом, с ней оставалась Дэвис. Голова у Хелены наконец прояснилась настолько, чтобы начать замечать окружающее.

Комната была стерильной. Почти пустой. Кровать, высокий шкаф, письменный стол и стул. Даже у Сокола Матиаса покои были роскошнее, а он ведь считался аскетом.

Когда она поддела этим Каина, он поморщился.

— Это моя комната.

Хелена осеклась, ещё раз огляделась и смутилась.

— Ох. Я думала, в загородном доме комнаты будут больше.

Он кивнул.

— Есть и больше. Я переселился сюда, потому что отсюда было ближе до комнаты матери, а потом так и не съехал.

— Прости, что я заставила тебя сюда вернуться, — сказала она.

Он покачал головой.

— Ты не заставляла. Я возвращаюсь, чтобы проверять слуг.

Она помедлила, но всё же спросила:

— Они все мертвы?

Он кивнул.

— Тогда почему ты...?

Он отвёл взгляд; кадык дёрнулся, пока он тёр ладони друг о друга.

— Это было сразу после. Я не всё помню. Я чувствовал, как они кричат внутри меня. Нашёл их тела, сваленные в углу, как выброшенное тряпьё. Они ещё были тёплыми. Я никогда... я даже не понимал толком, что делаю. Просто пытался собрать их обратно.

— Значит, они... это всё-таки они?

Он покачал головой.

— Не знаю, что они теперь такое. Мне нравится думать, что какую-то их часть я всё же сумел вернуть и потому потом становилось легче, но, скорее всего, они ведут себя как прежде лишь потому, что я этого хочу. Я просто... не могу их отпустить.

Когда ей наконец разрешили подкладывать под голову подушку, Дэвис стала подпирать для неё книги в те часы, когда Каина не было. Хелене было любопытно, что за библиотека скрывается в Спайрфелле, но, к несчастью, Дэвис, по-видимому, больше не умела читать. Во всяком случае, теперь. Книги Хелене доставались почти наугад. В один день ей приносили энциклопедию бабочек, в другой — флорилегий с ранними трудами Кетуса.

Поскольку Кетус написал тысячи алхимических трактатов и писем на протяжении нескольких столетий, учёные постоянно собирали из отрывков разные сборники в зависимости от того, какие именно части его наследия считали подлинными. В одном издании флорилегия Кетус рождался в одной стране, в другом — уже в десятой. То он был королём, то жрецом; в некоторых письмах и вовсе утверждалось, что он работал с самим Орионом.

В том флорилегии, что попался Хелене, Кетус явно был увлечён древним хемским культом, утверждавшим, будто человеческий резонанс и есть алхимизация человечества. Будто алхимики — следующая, восходящая ступень человеческой формы.

— Похоже на то, что алхимики охотно думают о самих себе, — сказал Каин поздним вечером, когда она пересказывала ему прочитанное. Древние культы интересовали его куда меньше, чем лёгкие Хелены.

Она постаралась не морщиться, когда он снял повязки.

— У Бессмертных есть религия?

— Верховный некромант — наше божество, — сказал Каин, осторожно ведя резонанс вдоль её рёбер, несколько из которых были треснуты. — Наши жизни служат его бесконечной силе.

— Если он так могущественен, почему сам не выйдет и не выиграет войну?

Каин на мгновение поднял взгляд.

— Он бог. Разве ты не заметила, что главный способ действия богов — заставлять за них умирать людей? Казалось бы, Сол, если так страстно ненавидит некромантов, мог бы и сам лично поразить парочку молнией, но почему-то всё время этим занимаются Холдфасты. Поневоле задумаешься, не всё ли ему равно.

С тех пор как она рассказала ему об Орионе и о том, почему Холдфасты стали принципатами, ему, похоже, казалось, что стоит лишь достаточно долго ругать Вечное Пламя — и она отвернётся от Сопротивления.

Она вздохнула, и в груди тут же загремело; на несколько минут Каин словно совсем забыл об их разговоре.

— С тех пор как Холдфаст стал появляться в бою, Морроу держится подальше от передовой, — сказал он наконец.

— Но если он так боится Люка, почему не убил его, когда тот попал в плен?

Каин покачал головой.

— Думаю, он не хочет его смерти. Приказы всегда были брать его живым. Раньше я считал, что Морроу опасается узурпации со стороны того, кто нанесёт смертельный удар, но теперь, после того плена, мне кажется, дело в другом. Холдфаст уже шесть лет на передовой. И ты правда думаешь, что, если бы Морроу хотел его убить, он за это время не нашёл бы способа?

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ ПОСЛЕ ВЗРЫВА Хелена наконец могла вставать, не чувствуя, будто сейчас рассыплется. Её резонанс слабо, но вернулся, повязки сняли, однако фиксирующая проволока всё ещё оставалась: грудина по-прежнему была пугающе хрупкой. Прежде чем затянуть на себе грудной корсет, она сидела с зеркалом и смотрела на шрам, который тянулся вниз между грудями.

Красоты в нём не было никакой.

Ей всегда нравилось, как Лила носит свои шрамы, как шутит, будто даёт им имена; только теперь Хелена начала понимать, насколько трудно на самом деле гордиться подобным.

Зримое доказательство ранения уже никуда не денется. В минуту близости это будет первое, на что падает взгляд. Глядя на него при холодном дневном свете, она не могла отделаться от мысли, что когда-нибудь Каин, возможно, не захочет быть с человеком, на котором война вырезана так откровенно. Наверное, иногда ему тоже хотелось бы забывать.