— Лила. — Хелена поставила обсидиан и осторожно подошла. — Лила, что случилось? Что произошло?

Лила долго смотрела на неё, не отвечая.

— Я совершила ошибку, — наконец прошептала она. — Такую ошибку...

Хелена тяжело сглотнула. — Всё... всё будет хорошо. Я уверена, всё можно исправить. Что бы ты ни сделала... не думаю, что всё настолько плохо.

Призрак Сорена будто висел между ними.

— Нет. — Лила покачала головой. — Я всем вру. Всю жизнь врала. И теперь... теперь не знаю, что делать...

Голос у неё был так напряжён, что под конец просто рассыпался.

— Сорен был единственным, кто знал, — прошептала Лила. В глазах у неё стояла вода, но слёзы так и не пролились. — Он всегда хранил мои тайны. Всегда знал, что делать. Говорил, что это его работа — присматривать за мной.

— Что случилось? — Хелена осторожно протянула руку.

Лила подняла глаза, глубоко вдохнула, подбородок у неё задрожал, и только тогда она выговорила: — Я... я беременна.

Хелена не шевельнулась. Не смогла ничего сказать. Слишком была ошарашена даже самим фактом этих слов.

Чтобы знать о беременности, срок должен быть уже не меньше двух-трёх месяцев — и то при условии, что цикл у Лилы регулярный, а Хелена знала, что это не так. Тогда Лила ещё лежала в госпитале.

— Как? — только и смогла спросить она. Хотя это был, пожалуй, самый бесполезный вопрос из всех возможных.

Лила сглотнула, дёргано качнула головой и поморщилась, когда движение потянуло шрамы на шее. — Знаю. Я тоже думала, что не могу. После... всего. Я всегда была уверена, что это вообще невозможно.

— Нет, — нетерпеливо сказала Хелена. — То есть да, и это тоже, но ты же не была беременна, когда лежала в госпитале. А с тех пор прошло всего... Откуда ты вообще знаешь, что беременна?

Лила опустила взгляд, избегая её глаз. — В этом... и состоит секрет. Я знаю, что беременна.

И тут до Хелены наконец дошло нечто настолько очевидное, что она должна была понять это ещё много лет назад.

Лила Байард — та, что снова и снова возвращалась из боёв почти без царапины, чудесным образом восстанавливалась после ранений, привыкла к протезу за считаные месяцы, когда все говорили, что потребуется год. Та, у кого никогда не было проблем с восстановлением, пока она не потеряла резонанс.

— Ты вивимант, — сказала Хелена.

Лила так и не подняла глаз, только еле заметно кивнула. — Я никогда не использовала это ни на ком, кроме себя. На Сорене пару раз, но только когда он сам просил. Он говорил, что никто не должен знать. Даже мама с папой, потому что, если люди узнают, мне не позволят быть паладином Люка.

— Всё это время? — тихо сказала Хелена, сама испугавшись того чувства предательства, которое вдруг вспыхнуло внутри.

— Прости. Я хотела сказать тебе, но... ты и сама знаешь, как это обернулось для тебя. Я не могла так рисковать, не когда на кону был Люк. Я не могла быть как ты — единственное, что я умею, это драться.

Само это открытие было уже больше, чем Хелена могла переварить прямо сейчас.

— Кто отец? — спросила она, хотя ответ и так был совершенно очевиден.

— Ты знаешь, что это Люк.

Хелена кивнула. Ей хотелось злиться, но её собственные тайны были хуже, а то, что Лила пришла именно к ней — уже после смерти Сорена, — говорило о многом.

— Ты, наверное, слышала: они собираются созвать трибунал, если я добровольно не откажусь от статуса основного паладина. — Голос у Лилы был пустой, отчаявшийся. — Раньше я всё время говорила себе, что в конце концов всё окупится, но война просто всё не кончалась. Я ведь никогда не... ну, пару раз он пытался, но я всегда его отшивала. — Лила покачала головой. — Только это уже не важно. Все и так думают, будто мы трахались прямо на передовой. Что толку, что это не так.

Она посмотрела вниз. — Когда он вернулся после того захвата района... я знаю, дело было не во мне, но я тогда чувствовала себя такой сломанной. Оставленной позади и понимающей, что теперь так будет всегда. А потом он пришёл ко мне и сказал, что всё это время думал обо мне, и... — она пожала плечами. — Все и так считают, что между нами всё было, так что...

Хелена осторожно положила руку ей на плечо. — Всё в порядке. Я могу с этим разобраться. Если срок ранний, я достану ингредиенты или просто использую вивимантию — как ты сама захочешь. Никто ничего не узнает.

— Нет.

Хелена уставилась на Лилу, уверенная, что ослышалась.

Лила глубоко вдохнула и не подняла глаз. — То есть... именно поэтому я и пришла. Я знала, что ты можешь это сделать, но... пока ждала, не могла перестать думать: а каковы были шансы? — Она покачала головой. — Я даже не помню, когда у меня в последний раз был цикл. Годы назад. Я не думала, что вообще могу. Всегда считала, что именно Сорен женится и даст Байардам следующее поколение. А теперь осталась только я.

Хелена не нашла слов.

Лила опустила голову ещё ниже, будто чувствовала её молчаливый осуждающий взгляд. — Скорее всего, оно не удержится. Так что, может, я просто подожду и... побуду с этим немного.

— А если удержится? — спросила Хелена.

Лила не ответила.

Грудь у Хелены сдавило. Ей хотелось сказать, что Лила ведёт себя глупо. Ребёнок — во время войны. Лила, конечно, была не первой, но всё равно это были другие девушки. Лила — алхимик. Воин. Ни то ни другое никак не сочеталось с материнством. Правила были жёсткие.

— Не удержится, — сказала Лила.

— Это не ответ, — резко сказала Хелена. — А если удержится? Ты собираешься вынашивать ребёнка во время войны, когда над тобой уже висит трибунал. После этого тебе уже не быть паладином. И сражаться тебе тоже больше никогда не позволят.

Лила теребила ногти до крови на кутикулах. — Люк теперь уйдёт из боёв и окончательно возьмёт на себя руководство. Ильва слишком стара, чтобы и дальше быть стюардом, а никому другому он не доверяет настолько, чтобы поставить на её место. Говорят, если я сама откажусь от статуса основного паладина, трибунала не будет, Себастьян меня заменит, а меня снова допустят к службе. — Лила глубоко вдохнула. — Мне дадут моё собственное подразделение. Первая женщина.

Но в голосе у Лилы не было ни гордости, ни радости от такого исторического достижения, потому что вернуться в строй, лишившись прежнего звания, да ещё и под этим скандалом, значило войти туда уже навсегда запятнанной. Её репутация и её наследие были испорчены безвозвратно.

— Если бы ты сказала, что я чем-то больна, никто бы не узнал, что я беременна, и если всё сорвётся, я просто вернусь в строй так, будто ничего не было.

— Или ты могла бы уйти из активных боёв и тренировать новобранцев, которым очень пригодился бы твой опыт, — сказала Хелена. — Это не единственные два варианта.

— Я не уйду в отставку. У нас, Байардов, так не делается, — вскинулась Лила. И тут же поморщилась. — Прости. Просто все твердят, что ещё не всё потеряно, но... — она горько хмыкнула. — ...я-то знаю, как это работает. Что будут помнить. И это будет не всё, что я сделала в бою.

И тут Хелена поняла. Беременность меняла саму историю. Она не стирала скандал, но переиначивала его: вместо нарушения обетов, едва не приведшего к катастрофе, получалась история любви.

Принципату уже давно отчаянно нужен был наследник, просто вслух это трудно было называть приоритетом, когда жизнь Люка по всем канонам должна была находиться под божественной защитой, да и сам Люк, по понятным причинам, всегда сопротивлялся идее политического брака — а именно этого хотел Совет.

Наследник Холдфастов мог бы вдохнуть в Сопротивление новую жизнь. Как можно считать войну безнадёжной, если существует столь зримый символ будущего?

Разумеется, Лила предпочла бы именно такую версию собственной истории, а не те варианты, что маячили перед ней сейчас.

Лила всегда казалась неудержимой, но теперь Хелена видела все трещины, которые та так тщательно скрывала. Все желания, которых никогда не позволяла себе иметь.