Услышав её голос, Люк распахнул глаза.

— Лила... — сказал он, и в голосе смешались горе и такое облегчение, будто до этой секунды он не верил, что она всё ещё жива.

Несколько человек попытались удержать её, зашептали: осторожно, но Лила отцепилась от матери и отчаянно потянулась к Люку. Костыль выпал у неё из руки, и сама она почти рухнула к нему в объятия, прижимаясь всем телом.

— Я велела тебе бежать, — повторяла Лила, цепляясь за него. Его руки дрожали, когда он коснулся рваной раны, идущей у неё через всё лицо.

Лила провела пальцами по царапинам, которые он оставил у себя на груди. — Что они с тобой сделали?

Он только качнул головой и прижал её крепче, уткнувшись лицом ей в плечо и обхватив руками.

Это было мучительно интимно. Если у кого-то ещё и оставались сомнения, отдал ли себя Люк добровольно и почему именно, теперь они исчезли.

Кто-то коснулся локтя Хелены. Она подняла глаза и увидела Ильву, та кивком указала на дверь.

Хелена поднялась на ноги и выскользнула из палаты прежде, чем Люк снова её заметил. Проходя мимо Реи, она отвела взгляд.

Лила уложила Люка в постель, Лила уговорила его снова подпустить к себе Пейс и Элейн, позволить им осмотреть себя, принять капельницу в руку и выпить лекарства, которые должны были сбить жар.

Хелена сидела на больничной койке в общей палате с капельницей в вене, пока Элейн сращивала трещину в грудине, втирала мазь в синяк, растёкшийся почти на всю грудь, а потом занялась затылком, которым Хелена приложилась о дальнюю стену.

Не в первый раз пациент причинял ей боль, но в этот раз всё было иначе.

Люк никогда её не простит за то, что она сделала с Сореном. Она его сломала.

Занавеска вокруг койки зашуршала, и внутрь шагнула Ильва. Элейн задержалась было, но Ильва так на неё посмотрела, что целительница тут же ретировалась. Хелена застегнула рубашку и не подняла глаз.

— Мы снимаем показания о случившемся, — сказала Ильва; по её тону ничего нельзя было понять.

Хелена сидела как оглушённая. Её теперь будут судить? Или дождутся конца войны?

— Что вы уже слышали? — спросила она глухо.

Ильва прочистила горло. — Люк сейчас в бреду, и его версия событий едва ли надёжна, учитывая, что он был не только тяжело ранен, но и напичкан препаратами. Алистер и Пенни оба показали, что Сорен Байард погиб, прикрывая их. Себастьян Байард... — Ильва на мгновение запнулась. — Себастьян это подтверждает и утверждает, что вы вдвоём сумели оттащить остальных в безопасное место после того, как поднимающаяся паводковая вода смыла значительную часть атакующих.

— И? — спросила Хелена.

— Люциену привиделась реанимация Сорена Байарда. Возможно, Сорен всего лишь ненадолго поднялся после падения. В неразберихе боя невозможно сказать наверняка. Суть в том, что это была героическая спасательная операция. Принципат спасён, пусть и страшной ценой. Воля Сола свершилась.

Хелена знала, что должна быть благодарна, но понимала и другое: ложь эта возникла не ради неё. Всё было ради истории. Реальность не имела значения. Значение имело только то, во что люди поверят.

— Обязанности, вытекающие из обетов Сорена и Себастьяна, стоят выше любого приказа Совета, — сказала Ильва. — Алистер и Пенни подчинялись приказам своих непосредственных командиров. За участие в операции у тебя было бы взыскание по военной линии, но ты целительница, а не военная. Какого рода взыскания ты заслуживаешь, будет решать Матиас. До тех пор ты отстранена от службы. И, думаю, будет лучше, если ты пока не станешь попадаться людям на глаза, пока официальная версия не разойдётся.

Хелена вернулась к себе и рухнула на кровать, а изнеможение накрыло её с головой, как волна. Сначала была только чёрная бездна, но потом пейзаж её сознания исказился.

Она тонула, всё глубже и глубже. В неё вонзались зубы. Руки скребли, хватали, смыкались на её конечностях, рвали её на части. Она всё ещё пыталась отбиваться. Холодные пальцы оставляли борозды в плоти, вонзались до кости. Она пыталась бороться. Тяжесть давила сверху.

Кости трещали. Зубы входили в плоть. Сухожилие под коленом выдрали с мясом. Мокрые руки нашли её рот, полезли так глубоко, что она уже не могла сжать челюсти. Челюсть поддалась, и её рвало дальше, пока не распахнулось горло. А она всё ещё боролась, когда над головой сомкнулась вода.

Хелена дёрнулась в явь с таким рывком, что сама захлебнулась воздухом, хватаясь руками за собственное раскрытое горло.

Просто сон, просто сон, пыталась она внушить колотящемуся сердцу.

Но это был не совсем сон. Скорее воспоминание. Посмертные воспоминания Сорена застряли внутри её сознания так, будто были её собственными. Яркие, кричащие, до тошноты подробные.

Она не знала, что некромантия такова. Что от человека, которого ты возвращаешь, уже никогда не освободишься. Неудивительно, что некроманты сходят с ума. Кто вообще способен сохранить рассудок, когда внутри у него живут умы мёртвых?

То место, где был Сорен, теперь походило на яму гноящейся вины. Её тело и разум будто выдолбили изнутри, а в пустоте оставили что-то мёртвое, разлагающееся. Все всегда говорили, каким проклятием является некромантия. Предупреждали о ней и о её последствиях, но Хелена так зациклилась на её необходимости и на вечных последствиях, что ни разу не остановилась, чтобы подумать о последствиях немедленных.

Она лежала, всё ещё чувствуя, как призрачные пальцы рвут её на части; тело стыло невыносимо, заново переживая ледяную воду талого снега. Она натянула на себя ещё одеял, стащила и постель Лилы, свернулась в клубок и попыталась уснуть, спрятаться от той мертвечины, которую Сорен оставил у неё внутри. Но стоило закрыть глаза, как его последние ощущения и воспоминания опять вспыхивали у неё в голове.

Она не вернула ему способность чувствовать боль или эмоции, но её собственный разум послушно пытался заполнить эти пробелы, и фантомная боль, фантомный ужас снова проходили по ней волнами, пока сознание не начало трескаться, раскалываясь между двумя реальностями.

Только боль возвращала её в себя. Она щипала кожу, царапала её. Но этого было мало. Нужна была боль сильнее.

Она моргнула и обнаружила, что держит в руке один из ножей Лилы, и до того, чтобы всадить его себе в левое предплечье, оставалась одна секунда.

Она выронила нож и вылетела из комнаты, почти вслепую бродя по пустым коридорам Башни. Была ночь, тихо; почти все спали. Тишина казалась жуткой. Ею овладело какое-то маниакальное беспокойство.

Она выбралась наружу, надеясь, что чистый воздух хоть немного соберёт её обратно.

Над головой висела Лумития, яркая, как белое солнце в чёрной бездне.

У Хелены заболели глаза просто от одного взгляда на неё. Восхождение всегда обостряло всё до предела, но Хелена и без того уже была на грани. Полное Восхождение просто столкнуло её за край.

Она закрывала глаза — и снова тонула, а ногти прочерчивали на коже вздувшиеся полосы.

Каин.

Каин поймёт, что с ней. Каин поймёт вообще. Он пользуется некромантией; значит, должен знать, как с этим жить.

Не дав себе времени подумать, она направилась к Аутпосту. Цель стала лихорадочно, болезненно необходимой. Скоро начинался комендантский час. Нужно было успеть пройти через блокпосты.

Улицы города под полным Восхождением блестели серебряными лентами, а тени лежали, как зубы.

Ещё немного, говорила она себе шаг за шагом. И говорила это до тех пор, пока не пересекла мост, под которым высоко и яростно ревела река, и пока перед ней не вырос дом.

И только на ступенях она наконец остановилась и подумала.

Она обещала Каину, что никогда не придёт в Аутпост, если только не случится чрезвычайная ситуация у Сопротивления. Он был шпионом. Для него это было опасно. Она дала слово.

Она поставит под удар его прикрытие. Подвергнет его опасности.

Она отвернулась.

Когда цель исчезла, её внимание рассыпалось.

Сорен. Хелена. Сорен.

Ей почудилось, как челюсть снова расползается, как холодный воздух и кровь вливаются внутрь, как разрывается пищевод. Пальцы ввинчивались в глазницы. Над головой смыкалась вода. Она тонула и не могла умереть, а значит, оставалось только тонуть дальше.