Они больше не разговаривали. Если она задавала вопросы не о бое, он их попросту игнорировал. Между ними будто пролег целый каньон.

Но всё равно. Он был жив. Каждую неделю она видела его и знала, что он жив.

Вот только, похоже, для него самого это ничего не значило. В глазах у него жило какое-то обнажённое отчаяние. Даже ярость словно чем-то заглушило, будто он продолжал существовать исключительно по обязанности.

Через три недели она схватила его за запястье в тот момент, когда он забирал у неё конверт Кроутера. — Пожалуйста... посмотри на меня.

Он выдернул руку, но затем всё-таки уставился на неё прямо, и на мгновение в нём снова вспыхнула эта ледяная ярость. — А тебе этого уже мало? Тебе теперь и ещё что-то нужно?

— Нет... — Она беспомощно смотрела на него. — Прости. Я думала...

Он сухо рассмеялся. — Может быть, когда-нибудь, если у меня снова появится время, я составлю тебе список всего, чего не исправляют извинения.

Руки у неё бессильно опустились. — Каин, я...

— Не смей... произносить моё имя. Мне ненавистно, как оно звучит у тебя на языке. — Он вырвал конверт у неё из пальцев и ушёл.

После этого раненых снова хлынуло потоком. Хелена уже почти перестала различать отдельные бои и стычки, победы и поражения. В госпитале всё слилось в один бесконечный крик. Время превратилось в однообразный ужас, который прерывала только холодная злоба Каина.

Она старалась занимать себя работой. С разрешения Реи снова осторожно попробовала заняться Титусом, но тот отреагировал плохо: его скрутило сильнейшей лихорадкой, и на этом попытку пришлось сразу же прекратить.

Её как будто отпустили с поводка. Бросили саму распоряжаться собой. Все остальные, казалось, приходили и уходили — даже других целителей каждые несколько недель отправляли вниз по острову, в новый госпиталь, — но Хелена всегда оставалась при Штаб-квартире.

Ни Ильва, ни Кроутер больше ничего от неё не требовали, кроме как передавать приказы.

Она была ошейником на шее Каина, и теперь её работой стало просто его носить.

ОНА КАК РАЗ ВОЗВРАЩАЛАСЬ ИЗ АУТПОСТА, когда её госпитальный амулет раскалился. Остаток пути она бежала. Пол караульной уже был залит размазанной кровью.

Стража ждала её. — Где ты была?

— Кто? Что... — выдохнула она, пока её пропускали.

— Лила, — сказал один из молодых стражников. — И Сорен.

Ужас разлился по ней, как яд. — А Люк где?..

Повисла пауза, и ещё до того, как старший стражник заговорил, она уже всё поняла.

— Пропал.

Тело её уже неслось вперёд, а разум всё ещё стоял на месте, пока она мчалась к госпиталю.

Нет. Только не это.

Когда Хелена влетела в палату для тяжёлых, там царил полный хаос. Элейн тут же обернулась к ней — руки в крови, лицо белое от паники.

— У меня резонанс не работает! — сказала она, и голос у неё сорвался. — Я не могу остановить кровотечение.

Лила лежала на койке, вся в пыли, грязи и крови. Остатки доспеха были разбиты и разорваны, одежда — в лохмотья, будто её задело взрывом. Медсёстры срезали ремни и трансмутировали металл, чтобы снять с неё броню. По лицу тянулась глубокая борозда — от виска к щеке, а ниже, у основания шеи, зиял крупный прокол, из которого хлестала кровь.

— Я не понимаю, что не так! — говорила Элейн, пока Хелена мыла руки под ошпаривающе горячей водой и обливала их разведённой карболкой. — Мне кажется, внутри у неё что-то есть, но резонанс не работает! Когда я пытаюсь её прощупать, у меня будто... руки...

— Сорен тоже? Или только Лила?

— Не знаю, я его ещё не смотрела. Их только что принесли. Она истекает кровью, а я вообще ничего не могу почувствовать!

— Проверь Сорена, — сказала Хелена. — Мне нужны медики к Лиле. И Пейс. Скажи ей, что она нужна немедленно.

Она встала рядом с Лилой. Шея была одним из немногих мест, куда можно было попасть под доспех, если шлем был снят. Кровать под Лилой уже пропиталась кровью. Ей подключили внутривенную капельницу с плазморасширителями, но толку от этого не будет, если кровотечение не остановить.

Голова Лилы была запрокинута. В сознании она ещё держалась и всё бормотала под нос, снова и снова: — ...сказала ему... бежать. Я... сказала ему... б-бежать...

Хелена потянулась резонансом и ощутила тот ужасающе знакомый сбой нуллия.

Она до последнего надеялась ошибиться. Что Элейн просто ударилась в панику. Или хотя бы выгорела.

Что угодно, только не это.

Нуллий ощущался куда сильнее, чем тот осколок, который Хелена доставала из Каина. Его как-то изменили, чтобы помеха стала намного мощнее.

Она попыталась хотя бы приблизительно определить размер того, что вошло Лиле в грудную полость. Понять, не заденут ли ей сердце, если сейчас давить на рану. Всё было как сквозь туман. Руки казались онемевшими, по нервам кололо иглами, пока она искала источник самого сильного диссонанса.

Длинный и тонкий. Он, скорее всего, пробил лёгкое и, возможно, задел сердце, но наверняка понять было трудно.

Всё оказалось намного хуже, чем они с Шисео успели подготовить.

— Что там? — Пейс появилась рядом с ней.

Хелена прижимала к ране марлю, пытаясь не дать крови хлынуть ещё сильнее. Лила уже замолчала.

— Нуллий. Придётся делать ручную операцию, иначе мы это не вытащим. Майер не обучен, но ты ведь работала в госпиталях ещё тогда, когда так оперировали, да?

Пейс побелела. — Это было очень давно. Я только ассистировала.

Хелена резко втянула воздух. Нельзя было выдавать собственный опыт операций с нуллием. — Я... иногда помогала отцу. Если ты будешь вести, а я удержу её в стабильном состоянии, то, может, получится. С Сореном...?

Ей было страшно даже узнавать, есть ли у Сорена нуллиевые ранения. Если им с Пейс пришлось бы выбирать, кого из близнецов спасать, по протоколу приоритет отдавали тому, у кого выше шансы выжить, но как паладин-первичный Лила всё равно шла первой.

— Остальные справятся с ним, — сказала Пейс. — У него сильный удар по голове, но ничего такого, с чем Элейн не совладает.

Хелена закрыла глаза, заставляя себя сохранять спокойствие и почти волей тянула Лилу к жизни, потому что на этот раз уже не могла просто заставить её выжить.

— Переводите её в операционную, — сказала Пейс. — Уверена, Майер поможет, чем сможет. Нужны медики и сёстры на подхват. Я их проинструктирую. Ты держи её.

Всего несколько раз в жизни Хелена помогала отцу на операциях. Ещё до резни.

Наблюдательная, с хорошей головой в кризисе, говорил он. Но это было очень давно.

Подавать инструменты хирургу и самой делать операцию без резонанса — вещи совершенно разные. Никто к такому не был готов. Раньше знакомый им нуллий мешал только при работе непосредственно с ним. Здесь же помеха была намного более рассеянной.

Когда Лилу усыпили, матрона Пейс длинным зажимом вошла в прокол над ключицей и вытащила длинный ржавеющий шип. Он уже крошился — нестабильное слияние быстро разрушалось. Осколки всё время обламывались, и Пейс снова и снова приходилось лезть внутрь, вытаскивая их по частям.

Хелена чувствовала резонансом, что даже после удаления основной части шипа в крови у Лилы продолжают растворяться мелкие фрагменты. Нуллий расползался по её телу, как туман, с каждой минутой становясь всё плотнее и непроницаемее.

Хрупкость нуллия оказалась и даром, и проклятием. Он пошёл по пути наименьшего сопротивления. В лёгком у Лилы был небольшой прокол, но сердце и пищевод не задеты. Шип остался в полости. Но кусочки были везде, а сплав — настолько нестабилен, что стремительно растворялся.

Пейс вытерла лоб тканью. — Придётся делать торакотомию, чтобы всё это достать. Она достаточно стабильна?

Алхимический хирург вроде Майера обычно делал торакотомию без полного вскрытия. Достаточно было разрезов, достаточных, чтобы ввести внутрь тонкие инструменты; при должной подготовке и резонансе они становились продолжением пальцев и чувств.

Хелена сдерживала резонанс и проверяла жизненные показатели Лилы обычным прикосновением — так было легче, чем пытаться пробиться сквозь всю эту помеху. — Держится.