В библиотеке она нашла несколько книг по рукопашному бою и добросовестно их прочитала. Потом пересмотрела все свои записи о Каине — их встречи, его слова, его манеры, всё, что он говорил, и всё, чего не говорил, — пытаясь его понять. Столько времени она вместе с Кроутером разбирала его поведение по косточкам, и всё равно по-прежнему не понимала, что всё это значит. Чего Каин мог хотеть такого, что стоило бы такого риска? Ни того честолюбия, ни той жажды власти, которые Кроутер и Ильва так уверенно ему приписывали, она в нём не видела, но и никакого другого объяснения его поступкам у неё не было.

Все, кто возвращался в Штаб-квартиру на солнцестояние, снова ушли — герои снова отправились отвоёвывать свой город. Следить за тем, в какие странные часы Хелена мечется между госпиталем и лабораторией, как призрак, было некому.

Каждый раз, возвращаясь в Аутпост, они продолжали рукопашную: она с ножами, он с пустыми руками, и он показывал ей приём за приёмом, как обездвиживать и убивать Бессмертных. Она всё сильнее хотела, чтобы он перестал.

— Есть ли вообще смысл тебя тренировать, если ты даже не слушаешь? — раздражённо спросил он наконец, после того как без всякого усилия в десятый раз выбил у неё нож.

Хелена машинально подняла с пола деревянный клинок. — Если честно, я просто не вижу в этом смысла. Если на меня нападёт кто-то из Бессмертных, вряд ли я переживу это. А если и переживу, то, скорее всего, буду искалечена так, что смысла в этом тоже не будет.

Он переменил стойку, глаза сузились. — Что случилось?

— Я устала, — сказала она, глядя в пол. — Устала от этой войны. Устала пытаться спасать людей и всё равно смотреть, как они умирают, или спасать их лишь затем, чтобы потом увидеть, как они умирают позже — и ещё страшнее. Всё это один и тот же круг, снова и снова. Я не знаю, как из него выйти, и не знаю, как дальше продолжать тоже.

— Я думал, ради Холдфаста ты готова на всё. — Он мерил комнату шагами.

— Цена всё растёт, — тихо сказала она. — И я не знаю, смогу ли и дальше её платить.

Он замер. — Полагаю, даже у мучеников есть предел.

Она вскинула глаза и на мгновение снова увидела тот сосредоточенный взгляд, каким он смотрел на неё всякий раз, когда думал, что она не замечает.

Ей не мерещилось. Это было там, под самой поверхностью. В нём жило желание, которое почти светилось в глазах. Но он отказывался ему уступать. Всякий раз, когда она пыталась поманить его, склонить за черту, которую он сам себе очертил, наружу вылезала его злость — злая, зубчатая, как серрейтор на лезвии.

Самым жестоким он становился тогда, когда был уязвим.

В последнее время он почти не был жесток с ней, а это говорило о её шансах всё.

Будь она настойчивее, возможно, нашла бы способ протолкнуться сквозь эту боль, но он всегда как-то знал, чем именно ударить больнее всего.

И всё же она должна была сделать это.

Она глубоко вдохнула, качнула головой, пытаясь сосредоточиться. — Просто неудачный день, — сказала она. — Сейчас я в порядке.

Она подняла нож, и он бросился на неё без предупреждения. Она ушла в сторону и свободной рукой попыталась толкнуть его мимо себя, но он легко ушёл. С молниеносной скоростью его пальцы сжали её запястье. Первый нож упал. Она выхватила второй, успела врезать ему локтем под рёбра и выдёрнулась.

Подхватив с пола больший нож, она снова заняла оборону как раз в тот момент, когда он снова пошёл на неё. Когда она ударила, он схватил её за руку и опять вырвал нож из пальцев. Она попыталась зацепить его щиколотку своей ногой, но он отступил и ушёл, тут же выворачивая ей руку за спину. Этот трюк он любил, и он уже становился почти предсказуемым: в момент, когда его хват поворачивался, он всегда едва заметно слабел.

Она рванулась, высвобождаясь, и на секунду в ней вспыхнул торжествующий восторг, прежде чем она поняла, что он отпустил её сам.

Используя инерцию её рывка, он крутанул её, подсёк ботинком лодыжку и с размаху швырнул на пол. Воздух выбило из лёгких, и она осталась лежать, судорожно хватая ртом воздух.

Он опустился над ней на колено. — Ты всё ещё пытаешься победить за счёт скорости, а не за счёт ума. Пользуйся своей головой. Ещё раз.

Хелена уже уставала, но держалась дольше. Она чувствовала, что начинает понимать. Начинала видеть закономерности, щели, училась замечать слабые места и возможности. Ей пока не хватало скорости этим воспользоваться, но со временем это могло прийти.

Дважды ей удалось сбить его с ног, но он всякий раз уходил. Когда он попытался снова прижать её к полу, она развернулась вбок, используя его собственную инерцию. Они упали, покатились по полу, пока он не врезался в стену, и она прижала его там. Левой рукой он держал её за горло, но нож уже лежал у него поперёк шеи, а вторая её ладонь была плотно прижата к его груди, и резонанс уже гудел сквозь него.

Его сердцебиение чувствовалось у неё в ладони так, будто она держала его целиком.

Они оба замерли, и Хелена невольно, изумлённо рассмеялась. Их лица оказались так близко, что почти соприкасались.

— Вот так, — выдохнул он. — Просто вдавливай. Оно прямо там.

Она резко подняла взгляд. Он смотрел на неё и даже не пытался остановить. Ждал.

Улыбка сползла у неё с лица, и она уставилась на него в ужасе.

Эта горечь в его глазах — теперь она наконец поняла. Он всё время ждал её предательства.

Вот что его сдерживало.

Он знал с самого начала, ещё до того, как сама она вообще допустила такую возможность, и всё равно учил её.

Ей не нужны были ни книга, ни Кроутер, чтобы понять, что означает выражение на его лице. Она чувствовала это.

Его ладонь была тёплой у неё на горле, а большой палец медленно скользнул вдоль шрама под её челюстью.

Она подалась ближе, рука скользнула с его груди к плечу, чтобы притянуть его к себе, и поцеловала.

Это был не медленный и не нежный поцелуй. И не поцелуй, рождённый вином или неуверенностью.

Он родился из ярости, отчаяния и такого горячего желания, что оно грозило сжечь её дотла.

Возможно, это был поцелуй на прощание.

Она хотела, чтобы он знал. Для неё это всегда было настоящим.

Он застыл, когда их губы встретились. Она почувствовала его руку у себя на плече и уже приготовилась к тому, что он её оттолкнёт, но всё равно углубила поцелуй, вцепившись в ткань его рубашки, целуя его почти лихорадочно.

Секунду он колебался, а потом в нём что-то прорвалось, как прорывается плотина, и Хелена захлебнулась им целиком.

Он обхватил её и ответил ей с дикой, почти яростной жадностью.

Жар был как лесной пожар.

Всё это напряжение, ожидание. Месяцы предвкушения. Ей с самого начала говорили, что именно за этим её и послали, что именно ради этого она ему нужна. Но это было ложью. Отводом глаз, чтобы скрыть его настоящую цель. Его требование прислать именно её было тем же трюком с отвлечением, которому он сам учил её, чтобы она берегла свои воспоминания.

Ложью, пока однажды не перестало быть ложью.

Каким-то образом она сместилась в его глазах, сумела проложить себе путь и стала той самой одержимостью, которую он лишь изображал. Его ладонь прижалась к её шее сбоку, потом пальцы нырнули под косы и удержали её на месте, пока он целовал её, разворачивая так, что она оказалась под ним, на полу.

Её пальцы скользнули под ворот рубашки, вдоль ключиц, по изгибу его шеи.

Она запустила руку ему в волосы, желая потеряться в этой близости без остатка. Ногти впились ему в плечи. Она чувствовала шрамы на его спине, дрожь энергии под ними.

Каким бы холодным он ни бывал, дракон всё же был подходящим знаком для Ферронов. Снаружи он обносил себя ледяными стенами, но в сердце у него жил огонь.

Её рубашка треснула, когда он рванул ткань в сторону. Она притянула его ближе, теснее к себе, пока не почувствовала его кожу своей. Сама не заметив как, она укусила его. Внутри неё был голод, которого она не умела объяснить, яма желания — пробовать, чувствовать, держать, лишь бы не быть вечно, вечно пустой. Ей хотелось свернуться рядом с ним так тесно, чтобы исчезнуть совсем.