— Ну же, что случилось? — спросил он, наклоняясь так, что их головы почти соприкоснулись.

Всё. Всё было не так и останется не так навсегда, и они не виноваты, но расплачиваются именно они. Сказать ему это она не могла. Это было бы слишком жестоко — отнять у него всё сразу, разоблачить ложь, из которой состояла вся его жизнь, когда у него и так почти ничего больше не осталось.

— Все вокруг такие счастливые, — сказала она наконец. — И это меня пугает.

Он медленно кивнул, и тревога у него на лице сменилась пониманием. — Знаю, трудно поверить, что всё скоро может закончиться. Нереально как-то. — Он легко толкнул её плечом. — Поэтому так важно, чтобы рядом были люди, которые тебя заземляют. — Он посмотрел в соседнюю комнату, где Лила и Сорен уже стояли на коленях рядом с отцом, пока Рея их снимала. — Когда всё кажется невозможным, мне помогает думать о том, что меня ждёт дальше.

У Хелены сжалось сердце; она пыталась угадать, какую именно фантазию Люк придумал себе, чтобы продолжать вставать по утрам.

Когда она ничего не ответила, он улыбнулся ей краешком рта. — Мы наконец-то поедем в наше путешествие. Когда всё кончится и устаканится, Ильва ещё немного справится сама. Это будет не то большое путешествие, о котором мы когда-то говорили, но если дождаться Затишья, можно сесть на быстрый корабль до Этраса и хотя бы неделю пробыть там до возвращения приливов. Я всегда хотел увидеть затерянные города. Твоя карта всё ещё висит у меня на стене.

— Этого не будет, Люк, — тихо сказала она. Даже если он и должен продолжать верить в эту ложь, сама она больше не могла быть её частью. Не могла жить как реквизит в этом обмане.

— Что?

Она опустила взгляд на свои руки в перчатках, пока пустота выедала ей лёгкие.

Она тяжело сглотнула. — Когда всё закончится, я не хочу, чтобы ты и дальше считал нас друзьями. Так будет лучше для нас обоих.

— Почему? — На лице у него был чистый ужас.

— Потому что я больше не твой друг. Твоя подруга Хелена Марино умерла в полевом госпитале шесть лет назад. Её больше нет. Я хочу, чтобы ты её отпустил.

Но Люк не отпустил. Он снова поймал её руку. Лицо его было разбито, и он был так красив.

Даже в самой глубине зимы он всё равно казался очерченным солнечным светом. Божественными они были или нет, у Холдфастов было лицо людей, рождённых для того, чтобы быть высеченными в мраморе. Как солнце, предназначенное для вечности.

Хелена же не была ни планетой, ни каким-нибудь небесным телом. Она была просто человеком, намертво прикованным к настоящему, к краткости существования, и чувствовала, как у неё заканчивается время.

— Нет. Я тебя не отпущу, — сказал он. — Не могу. Хел, просто скажи, что не так, и я это исправлю. Ты и я — мы друзья навсегда.

Она вырвала руку и покачала головой.

Всё, что Люк знал, — это Паладия, алхимия и Вечное Пламя с его идеалами очищающего огня, испытаний и жертвы, с его верой в чистоту страдания. В то, что когда-нибудь всё это обязательно окажется не напрасно — если не в этой жизни, то в следующей.

Может быть, если бы Хелена сама была на передовой, она тоже сумела бы во всё это верить. Но последние шесть лет она каждый день наблюдала смерть. Жила в послевкусии каждой битвы, дышала разрушением, пока почти не захлебнулась в нём. Никто и ничто не убедило бы её, что из страданий такого масштаба может родиться что-то благородное или очищающее. Что вообще существует награда, которая бы это оправдала.

И заставлять людей добровольно принимать такую ложь — жестокость. Но как сказать это Люку? Как произнести вслух, что ничего из этого никогда не значило? Что чудеса, в которые он верит, — всего лишь ловкие фокусы, оплаченные предательством? Она не могла.

— Если я когда-то и была твоим другом, отпусти меня сейчас. — Она резко выдернула руку и выбежала из дома.

Сердце у неё колотилось так сильно, что болело. Кровь стучала в ушах, заглушая даже ветер, а холод резал щёки.

С неба медленно падали снежинки, закручиваясь над улицей.

Она остановилась и подняла голову.

Снег на солнцестояние считался к удаче. Знак того, что самая долгая ночь светлеет.

Она стояла и смотрела, как он ложится на землю, пока руки и ноги совсем не онемели от холода. Ей хотелось остаться там и замёрзнуть насмерть. Она читала, что это лёгкая смерть — будто просто засыпаешь.

Вверху горел маяк Вечного Пламени. Она отвернулась к нему спиной и пошла куда глаза глядят. Идти было некуда. Её жизнь была слишком маленькой. За воротами Института она была бы бездомной.

И потому пошла по единственному маршруту, который знала наизусть.

В Аутпосте стояла жуткая тишина. Тяжёлые снежные облака серебрились тусклым светом лун. Раньше Аутпост всегда казался ей уродливым рядом с плавной, живой архитектурой островов, но теперь жёсткость стальных башен, бетонных стен и выступающих труб казалась ей уместной. Ей не хотелось быть среди красоты.

В Аутпосте не было притворства, не было украшений, за которые цепляется глаз; он ничего не скрывал о себе. Чего не скажешь ни о городе, ни об Институте.

Ложь. Всё — ложь, небесные символы по всему острову, все эти фрески и картины Холдфастов, солнце, которое всегда поднимается вместе с ними. Всё ложь.

Лицо у неё совсем онемело, но развернуться обратно она себя не заставила. Она пошла к доходному дому.

Дверь поддалась легко, даже несмотря на окоченевшие пальцы. Ветер тряс стёкла.

Она села за стол и, положив голову на край, закрыла глаза.

Дверь с грохотом распахнулась.

Хелена вскинула голову и в изумлении уставилась на Каина в дверях.

В волосах, на ресницах и бровях у него застряли крупинки льда, будто он прошёл через настоящую метель.

Его взгляд сразу нашёл её, скользнул по ней с головы до ног. Она смотрела на него в ответ, чувствуя, как внутри поднимается нечто, похожее на голод.

— Что случилось? — спросил он, когда дверь захлопнулась за его спиной. — Что-то произошло?

— Откуда ты знал, что я здесь?

Он смерил её жёстким взглядом. — Я слежу за этим местом.

Ну конечно. То, что она не видела некротраллов, не означало, что они не видели её.

— Почему ты здесь? — спросил он снова, снова оглядывая её с ног до головы. — И без оружия, кстати.

Кинжалы она спрятала в лаборатории. Если бы кто-то их увидел, вопросов возникло бы больше, чем она могла бы объяснить, а после реакции Ильвы это оружие казалось ей слишком личным, чтобы показывать его кому-либо.

— Я... не знала, что вообще приду сюда. Мне больше было некуда идти.

— Если это не по делам Сопротивления, тебе не следовало приходить.

Она дёргано кивнула. Конечно, он был прав. Надо было просто дойти до моста.

И прыгнуть.

Нет. Она моргнула, отгоняя эту мысль. Ильва и Кроутер столько лет лгали ей именно потому, что знали: Каин увидит её насквозь. Всё, что она чувствует, всегда написано у неё на лице.

— Ты прав. Прости, — сказала она голосом, таким хриплым, что он едва тянул на шёпот. — Я пойду.

Она двинулась медленно, стараясь не смотреть на него, но, когда проходила мимо, его пальцы крючком зацепили её за руку и развернули. Она оказалась прижатой спиной к стене, пока он всматривался ей прямо в лицо.

— Что случилось?

— Ничего. — Она поспешно опустила глаза. Его взгляд жёг макушку. — Я просто пришла потому, что... волновалась за тебя.

Он презрительно фыркнул. — С каких это пор ты за меня волнуешься?

Она подняла глаза прежде, чем успела себя остановить.

Лицо у него было жёстким. Насторожённым. Лёд в волосах уже начал таять, превращаясь в крошечные капли, дрожащие на лице, как звёзды.

— Не знаю, — призналась она. Эта привычка подкралась незаметно.

Он снова хмыкнул. — И что теперь? Ты вдруг уже не можешь с этим справиться?

— Я пришла, потому что хотела тебя увидеть. — И только сказав это, она поняла, что это правда. Именно поэтому она и пришла.

У него дрогнуло горло. — Зачем?