— Ты разве не была на молебне? — спросила Пенни. — Фалкон Матиас говорил о стадиях трансмутации и о том, как каждая из них соответствует своему периоду войны, и что мы уже почти подошли к последнему превращению, где душа становится по-настоящему очищенной. Ты только подумай. Год назад нас зажали вокруг Штаб-квартиры, без припасов, почти без пайков, едва хватало сил продолжать бой, а сейчас мы уже отбили весь Восточный остров. Порты. И всё это только потому, что мы сохранили веру.

Хелена во время службы не слушала Матиаса вовсе. В голове у неё всё это время звучал только голос Ильвы, повторяющий месяц, месяц, месяц.

— Что? — голос у неё сорвался на хрип.

По лицу Пенни пробежала сочувственная мягкость. — Ты ведь не на передовой, да? Наверное, ты просто не понимаешь, что там происходит. В этом году всё складывалось так хорошо. — Лицо Пенни светилось. — Потому что мы выдержали испытание. Не дали страху нас испортить, и теперь Сол дарует нам свою милость. Мы больше не можем проиграть.

Хелена дёрнулась так, будто её ударили, и уставилась на Пенни с таким ужасом, что улыбка у той сразу погасла, а на лице проступило внезапное понимание, за которым пришло смущение.

— А... точно... — сказала Пенни, неловко теребя руки. — Я слышала, что тогда было между тобой и Советом. Прости, я не хотела ничего такого сказать про твою душу...

У Хелены дрожь пошла от челюсти — сначала только там, а потом захватила всё тело.

Пенни шагнула к ней и ласково погладила по руке. — Не расстраивайся. Я уверена, ты... хотела как лучше. У каждого из нас бывают моменты, когда кажется, будто ради конца всему можно пойти на что угодно. Но ведь потом всё так резко повернулось к лучшему. Может быть, ты и была... последним испытанием для нас.

Хелена сходила с ума. Ещё немного — и она бы закричала прямо там, в этой нише. Такого поворота она не могла себе даже представить.

Они считали, что война пошла к победе потому, что её предложение использовать некромантию было так жёстко осуждено, что Сопротивление прошло некий последний духовный экзамен, а весь успех последнего года — награда за это?

Не осознавая того, она собственными руками укрепила их мифологию. Что бы ни случилось дальше, её уже никто никогда не станет слушать. Она навечно оказалась в роли сомневающейся, искушающей. И в тот момент она вдруг вспомнила то странное выражение в глазах Ильвы и Кроутера, когда её отчитывали и отстраняли. Какой же идеальный шанс она тогда им подарила.

Неудивительно, что Ильва решилась рассказать ей правду об Орионе. Она прекрасно знала: если Хелена начнёт что-то утверждать, ей не поверит никто.

Теперь Ильве нужен был последний фокус.

Убить Каина. Похоронить все доказательства, настоящий источник их успехов. Создать ещё одно чудо.

Хелена заставила себя вдохнуть. Воздух вышел судорожным захлёбом. Пенни вдруг крепко обняла её.

— Всё хорошо, — приговаривала Пенни тем тоном, каким утешают маленьких детей. — Мы все ошибаемся. Не переживай, теперь всё хорошо. — Она похлопала Хелену по спине. — На самом деле проблема в другом: ты слишком от всех оторвана. Все на передовой, а ты всё время только в госпитале. Ты просто не видишь, как оно на самом деле.

— Наверное, — тупо сказала Хелена. — Наверное, в этом и дело.

Пенни энергично закивала, отстраняясь. — Всё нормально. Просто побудь со мной. Я прослежу, чтобы никто тебя не трогал.

Хелена была слишком оглушена, чтобы сопротивляться, и Пенни вытащила её из ниши в другую комнату, где Алистер как раз играл на пианино. В углу Сорен снова играл в карты, а Лила куда-то исчезла. Вокруг пианино столпились люди, среди них был и Люк; все пели. Пенни усадила Хелену на диван, а потом, безуспешно попытавшись втянуть и её, сама ушла к пианино.

Хелена сидела, вся напряжённая, и ждала, когда Пенни отвлечётся достаточно, чтобы можно было незаметно уйти, но не успела — Люк заметил её и сразу оставил остальных.

Он плюхнулся рядом. — Я рад, что ты всё ещё здесь. Я уже боялся, что ты опять сбежала незаметно.

Она молча качнула головой.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Просто устала.

Он наклонился к ней. — Твои стажёры совсем перестали справляться?

— Нет, с ними всё нормально. Просто... всё время появляется ещё что-то.

— Не знаю, по-моему, тебе просто нравится быть занятой, — в голосе его прозвучала привычная поддразнивающая нотка.

У Хелены внутри всё снова завязалось в тугой узел. — Возможно, — выговорила она.

Сорен подкрался сбоку и буквально стек на подлокотник дивана по другую сторону от Хелены. — Вы двое должны меня спрятать. Кто-то сказал маме, что мы играли на деньги.

— Ты труп, — засмеялся Люк. — Хоть выиграть-то успел?

Сорен с трагическим видом покачал головой. — Блядь, почему Лила идёт сюда?

— Не выражайся в доме своей матери, — цокнул языком Люк, — и тем более при твоей драгоценной сестрице.

— Да отвали.

Лила уже шла к ним, на груди у неё болтался большой, сложный фотоаппарат. Она остановилась прямо перед ними. — Мама поручила мне всех фотографировать. — Она хлопнула ладонью по конструкции.

Сорен застонал.

— Сидите прямо и не дёргайтесь. Эта штука капризная. — Лила заглянула внутрь аппарата, подкрутила линзы, шагнула назад, потом в сторону. — Сорен, у тебя вообще позвоночник есть? Как ты умудряешься сутулиться даже без доспеха? Ты там за Хеленой сложился, как мокрая лапша. Люк, ткни его, а?

Люк послушно потянулся за Хелену и пихнул Сорена.

— Уже лучше. — Лила ухмыльнулась, и Люк в ту же секунду тоже. — Так. Никаких серьёзных лиц, сегодня солнцестояние. Веселее.

Они уставились в камеру, и за мгновение до щелчка Люк обнял Хелену за плечи и крепко сжал. Хелена попыталась заставить уголки губ подняться, пока вспыхивал снимок.

Люк простонал, прикрывая глаза. — Свет Сола, кажется, я ослеп.

— Сорен, маме нужна фотография тебя с папой. — Лила стащила неохотного Сорена с подлокотника и утащила в соседнюю комнату.

Хелена смотрела им вслед и чувствовала, будто ей сдавливают грудь. Кулаки у неё были сжаты так сильно, что кожа перчаток впилась в костяшки.

— Ты о своём отце думаешь? — тихо спросил Люк.

До этого она о нём не думала, но, возможно, именно в этом и была беда. Ей следовало бы чаще думать обо всех мёртвых, чья общая черта заключалась в том, что когда-то их жизни пересеклись с её жизнью.

Проклятием ли была вивимантия или нет, но всё больше ей казалось, что проклятие — это она сама.

— Хел, что случилось? — Люк коснулся её руки.

Она посмотрела на него и поняла, что её вынуждают выбирать. Люк или Каин? Спасти она могла только одного. Выбирать следовало Люка, но мысль об этом разрывала её изнутри.

— Мне нужно идти. — Она начала подниматься.

— Нет, не нужно. — Он взял её за руку. — Ты всё время так говоришь, но в этот раз я не уступлю. Останься с нами.

И улыбнулся той самой умоляюще-дразнящей улыбкой.

У Люка всегда был страшный талант не отступать. С самого начала — с того дня, когда он нашёл её плачущей после первой лекции, потому что преподаватель говорил на густом северном диалекте, слишком быстро, и она едва вообще понимала половину сказанного.

В тот день он вытянул из неё всё в пыльном углу библиотеки. А уже через неделю преподаватель заговорил медленнее и стал выписывать все ключевые термины на доске, чтобы Хелена могла спокойно переписать их и потом посмотреть значения. С тех пор присутствие Люка в её жизни всегда ощущалось как маленькое чудо.

Ему не было ни одной причины стараться ради неё, но он стал. А потом не перестал. В первый же день просто выбрал её и решил, что именно с ней хочет дружить. И если ради этого приходилось сидеть часами в библиотеке, пока она делает домашнее задание, хотя сам он терпеть не мог домашние задания, — значит, так и будет.

Она не могла представить себе свои институтские годы без него. Это было бы как представить мир, в котором нет солнца.