Мы вышли на крыльцо. Утро только‑только начиналось, небо на востоке розовело, было прохладно и в воздухе витал ароматный и густой запах хвои. Я опустился на колени перед Кедром, положил ладонь на его кору, чувствуя, как от дерева в меня вливается тёплая живительная энергия. Рядом села Лиля.

– Сначала ты, – сказал я, протягивая ей зелёную горошину. – Я буду рядом, если что – подстрахую.

Девушка взяла ядро, зажала его в кулаке и прижала руку к груди, закрыла глаза. Через полминуты в её руке появилось изумрудное свечение, которое мягко как будто втекло Лиле в грудину, и по её телу пробежала тёплая дрожь. Лиля побледнела, её дыхание участилось, но она улыбнулась, ещё сильнее сжимая пальцы в кулак.

Я почувствовал, как Кедр тут же начал передавать ей свою силу, помогая справляться с нагрузкой. Я тоже направил в Лилю магию жизни, которую сумел собрать. Немного, конечно, не так как Лиля, но хоть что‑то.

– Всё, – прошептала она через минуту, открывая глаза. – Я чувствую… больше силы. И… я будто ещё выросла.

Я окинув её взглядом и обмер. Не может быть! Черты её лица, да и не только лица, вдруг стали ещё более женственными и теперь ей можно было дать лет восемнадцать или даже больше.

С ума сойти просто! Вот это зелёная горошина! Я даже не заметил, как это произошло, только что Лиля было одной и через миг неуловимо изменилась.

Андрей, судя по его вытянувшемуся лицу, непередаваемому взгляду на Лилю и тому, как он стал щипать себя за руку и крепко зажмуривать и открывать глаза, вообще, похоже, решил, что он спит.

– Теперь вы, ваше благородие, – сказала Лиля и я тряхнул головой, пытаясь прийти в себя от такого её внезапного превращения.

Ну что же, поехали! Я сжал горошину в ладони и направил энергию в свой Источник. Вихрь в груди дрогнул, расширился, словно в него влили ведро жидкого света, и закрутился с удвоенной силой. По телу пробежала приятная вибрация, и чувствовал, как мана переполняет меня, как каждый мускул, каждая клетка наполняются силой. Я сжал зубы, готовясь к откату, но его не было.

Я подождал еще с полминуты. Нет отката и всё, наоборот я чувствовал себя превосходно, как после полноценного сна, хорошей зарядки и холодного душа одновременно. Интересно, почему так?

– Я тоже это сделал, – сказал я, открывая глаза и вставая на ноги. – Никакого отката, тошноты, даже головокружения нет.

Андрей, стоявший в стороне с тетрадью наготове, с изумлением уставился на меня.

– Это невозможно, – прошептал он, сверяясь с записями. – У Лили был откат, я видел, она побледнела, потеряла силы. А она ведь поглотила ядро жизни! Жизни, представляете! И то ей поплохело. А у вас ничего. Я не могу это объяснить, по книгам так не бывает.

Я пожал плечами, прислушиваясь к себе. Вихрь в груди пульсировал мощно и ровно, как хорошо отрегулированный мотор. Маны стало заметно больше, я чувствовал это на уровне интуиции. Теперь я могу выпустить не три‑четыре огненных шара, а, наверное, пять‑шесть, если не больше. И, похоже, готовить выстрелы смогу чуть быстрее.

– Может, это особенность моего полистихийного дара, – предположил я. – Или серебристая горошина лучше усваивается. В любом случае, результат отличный. Спасибо, Андрей, что нашёл нужную информацию. Объявляю благодарность.

Советник просиял и тут же принялся делать пометки в тетради, сопровождая их тихим бормотанием:

– Впервые зафиксировано поглощение горошины без отката, что, предположительно, связано с полистихийной природой дара. Требуется дальнейшее изучение.

– Идём завтракать, – сказал я, перебивая его научный экстаз. – Сегодня будем планировать деревню. Работы много.

За столом в столовой нас уже ждали. Первый каравай из нашей муки лежал на большой разделочной доске, румяный, издающий головокружительный аромат, рядом с ним – небольшая миска с мёдом и кувшин с молоком. Гаврила гордостью показал на мучное изделие и произнёс:

– Вот, ваше благородие, пробуйте! Наша мука, наш хлеб! Я вчера вечером тесто замесил, а сегодня ни свет ни заря печь затопил, да каравай потом поставил, старые времена вспомнил. Марина подсобила.

Марина тем временем нарезала каравай на большие ломти и пододвинула ко мне. Я отломил кусок, макнул в мёд и отправил в рот. Боже, какое блаженство! Тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой – такой вкусный хлеб я не ел никогда. Закрыв глаза, я смаковал каждый кусочек, чувствуя, как гастрономическое удовольствие разливается по всему телу.

– Отличный хлеб, Гаврила, – сказал я, прожевав и открыв глаза. – Сегодня же запустим мельницу на полную мощность и подготовим для пекарни муку.

Все заулыбались, застучали ложками, загудели разговоры. Я с удовольствием поглощал завтрак, впитывая в себя энергию утра.

После завтрака Гаврила притащил в столовую и положил на стол большой лист грубой бумаги с неровными линиями, которые явно были проведены с закрытыми глазами.

– Вот, ваше благородие, – сказал он, разворачивая свой «чертёж». – Я ночь не спал, всё думал, что где расположить. По‑моему, вот так хорошо будет.

Я склонился над аляповатым подобием чертежа. Там была нарисована всего одна главная улица и, впритык к ней, куча ромбов и параллелепипедов, вероятно обозначающих дома и хозяйственные постройки. Поперечные улицы тоже были, но уж сильно узкие. Всё было криво, не пропорционально и напоминало карту острова сокровищ, нарисованную пятилетним ребёнком. Хорошо хоть подписи были, так стало немного понятнее, куда бы староста хотел разместить другие постройки.

– Гаврила, – начал я как можно мягче, чтобы не обидеть старосту, всё‑таки старался человек. – Тут по расстояниям ничего непонятно, по такому чертежу точно ничего не построишь. И даже здесь видно, что дома слишком близко к дороге стоят, да и сама дорога слишком узкая. Да и дворы тоже тесные, и продольная улица только одна.

Староста виновато покосился на свою «карту» и почесал затылок.

– Так я ж не градостроитель, ваше благородие, – проворчал Гаврила. – Я печник и плотник. В грамоте не силён, привык всё на глаз делать. Вы уж тогда лучше сами с Андреем начертите как надо.

– Именно это мы и сделаем, – сказал я, сворачивая листок Гаврилы и передавая его советнику. – Андрей, возьми чертеж Гаврилы за основу и принимайся за работу. Измерь все расстояния на месте только, чтобы всё пропорционально было.

– Сделаем, ваше благородие, – вскакивая с лавки, ответил Андрей, принимая от меня чертёж. – Нарисуем такую деревню, что обзавидуются все гости. Всё, побежал измерять точную ширину телег наших, чтобы понять, какую ширину дороги делать.

Андрей вылетел из столовой и, пока я наливал себе кружку молока, на пороге бесшумно появился Сергей.

– Ваше благородие, – обратился он ко мне, подходя ближе и тоже нацеливаясь попить молока. – Я тут поспрашивал мальцевских, видели ли они где‑нибудь горные породы поблизости. В общем, говорят, что на южном тракте в сторону Мальцево за старым мостом через нашу речку, к берегу Томи выходит большая скала, прямо пласт известняка. Вроде как похоже там ещё до Хаоса камень брали, видно старые выработки. Мы, когда в Мальцево ходили, как раз мимо шли, там мост ещё целый был, я ещё удивился, что он сохранился, а за ним старая‑старая дорога шла к Томи. Судя по описанию, это как раз то место, километров одиннадцать от Дубровки, как я прикинул.

Я пододвинул Сергею кувшин с молоком, а сам с удовольствием отпил из кружки, обдумывая новости. Если там действительно есть камень, то это сразу решает кучу проблем. Фундамент для терема, стены для кузницы, погреба, а в перспективе и мостовая. По‑хорошему и дома из камня строить лучше, если мы собираемся со временем Дубровку в город превратить. Местной глины и песка у нас достаточно на реке, а вот с камнем было туго, лишь отдельные булыжники вдоль реки найти можно было.

Только вот далековато за ним ездить – до отворотки на тракт четыре километра и там на юг ещё семь, получается. С другой стороны, у нас уже пять лошадей с подводами, доставим, если дорога позволит, это всего, условно, два часа в одну сторону. Главное, чтобы дорога поближе к скале была и сам камень мы смогли извлечь.