— Не, изгородь — это долго, — согласился Гаврила, качая головой. — Правильно Серёга говорит, тут силки нужны. И, может, чучела какие поставить.

— Силки — первое дело, — кивнул я, принимая решение. — Сергей, ты у нас главный охотник. Наставь с сыном силков по периметру всех посадок. И рассада целее будет, и мясо с мехом лишними не будут. Зайцев мы любим, особенно в супе.

— Сделаю, — коротко ответил Сергей.

— И навозные кучи наконец организуйте сегодня, как обсуждали, — добавил я, поворачиваясь к Гавриле. — А то всё никак. Вон там, поближе к полю нормально будет.

— Хорошо, ваше благородие, — кивнул Гаврила, — лошадь запрягу и вечером с Ильёй организуем.

— Вот и займитесь, — кивнул я. — А теперь в деревню, надо Васину ногу починить.

В деревне нас уже ждали. Марина, увидев прихрамывающего Гаврилу и бледного Василия с окровавленной повязкой на ноге, всплеснула руками и бросилась к мужу. Лена побледнела и тоже кинулась к Василию, обхватила его за плечи, что-то быстро ему нашёптывая. Прошка замер в стороне, глядя на раненого отца широко распахнутыми глазами.

— Да живой я, живой, — отмахнулся Василий, натужно улыбаясь. — Царапина.

— Лиля! — позвал я, и девочка тут же выскочила из палисадника, где по обыкновению сидела у Кедра. — У нас раненые. Василия бери в лечение в первую очередь, потом Гаврилу и Илью посмотри.

— Сейчас, сейчас, — закивала Лиля, подбегая к дровосеку и опускаясь на колени прямо в дорожную пыль. — Покажите рану.

Василий недоверчиво посмотрел на девочку, потом перевёл взгляд на меня. Я кивнул, и он осторожно снял повязку Андрея.

— Ого, — сказала Лиля, снимая повязку и хмурясь точь-в-точь как моя бабушка. — Глубоко. Но ничего страшного, я справлюсь. Чуть-чуть потерпите, дядя Василий.

Она приложила ладони к ране, и я снова почувствовал тёплую волну, исходящую от девочки. Василий вздрогнул, ожидая боли, но уже через пару секунд его лицо разгладилось, а на губах появилась удивлённая улыбка.

— Не болит… — прошептал он, глядя, как края раны медленно стягиваются. — Совсем не болит. Это что ж за чудо такое?

— Это Лиля, — с гордостью ответил я, наблюдая за работой маленькой целительницы. — Наше главное сокровище.

Лена, всё ещё бледная, смотрела на это с открытым ртом. Когда Лиля убрала руки и на месте раны остался лишь свежий розовый рубец, швея всхлипнула и низко поклонилась девочке.

— Спасибо тебе, милая. Век не забуду.

— Не за что, — просто ответила Лиля, поднимаясь и отряхивая колени. — Кому ещё помочь? Дядя Гаврила? Дядя Илья? Что у вас?

Через пять минут все раненые были осмотрены и подлечены. У Гаврилы оказался сильный ушиб колена, у Ильи — растяжение спины, но после Лилиных рук оба почувствовали себя так, будто и не было никакого боя.

— Теперь к Кедру, — сказал я, доставая из кошеля зелёную горошину. — Лиля, держи. Это тебе.

Лиля взяла ядро двумя пальцами, поднесла к глазам и ахнула:

— Какое большое! И тёплое! Кедрику очень понравится, я чувствую!

Она побежала к палисаднику, а я двинулся следом, замечая, что за нами последовала вся деревня. Даже скитальцы Пономарёвы пошли посмотреть на работу Лили.

Девочка опустилась на колени перед Кедром, который уже вымахал ей по шею, и, закрыв глаза, прижала зелёную горошину к основанию ствола.

И тут началось.

Волна тепла, исходящая от Кедра, ударила так сильно, что деревенские, охнув, невольно сделали шаг назад. Вокруг ствола закружились крохотные светящиеся точки, земля у корней дрогнула, и дерево на глазах потянулось вверх. Новые веточки выстреливали из ствола, как из лука — одна, вторая, третья. Иголки удлинялись, темнели, становились гуще. За какие-то полминуты Кедр вырос ещё на добрые полметра, а его крона расправилась, как зонтик, накрывая тенью половину палисадника.

Лиля побледнела и начала заваливаться на бок. Я подхватил её и аккуратно усадил на лавку у крыльца.

— Я всё, — прошептала Лиля, часто дыша, — больше не могу.

— Больше и не надо, — сказал я, оценивая её состояние. Бледная, слишком много отдала энергии, нужен просто покой. — Ты молодец, отдыхай.

— Ваше благородие, — вдруг раздался ошарашенный голос Василия, который стоял с задранной до колена штаниной. — У меня сейчас ногу защипало, а потом резко всё прекратилось. Ну я и смотрю, а его нет, исчез! Прошёл рубец! Как будто и не было раны вообще…

— Это Кедр, — медленно произнёс Андрей, внимательно оглядывая волосатую ногу Василия. — Он не просто растёт, он ещё и лечит! Я читал про такое, но думал, что сказки. А тут своими глазами увидел!

— Грядки! — вдруг закричала Оля из-за дома. — Грядки зелёные!

Все бросились за ней, и я тоже, подхватив Лилю на руки, пошёл следом.

Картина, открывшаяся нам за домом, стоила всей сегодняшней охоты. Зелёная граница, которая до этого доходила чуть дальше частокола, теперь продвинулась далеко в поле, почти до половины наших посадок.

Пшеница, овёс и рожь, ещё только что были бледные и хилыми, теперь налились яркой зеленью. Ботва картошки поднялась выше и стала гуще, а морковные грядки сияли изумрудным ковром.

— Господи, — прошептала Настя, прижимая руки к груди. — Да это же урожай будет!

— Будет, — подтвердил я, опуская Лилю на землю. — Будет такой урожай, какого тут никто не видел.

— Ура! — закричал Ваня, и его крик подхватили все деревенские. Даже Верный задрал морду и завыл, поддерживая общее ликование.

Гаврила, уперев руки в бока, оглядел фронт работ: у оврага лежало несколько поваленных сухостоин, которые нужно было разделать на дрова для новой столовой.

— Ну, мужики, — староста поплевал на ладони и двумя руками схватил топорище своего нового, подаренного бароном топора, — покажем лесу, кто тут хозяин.

Илья, позёвывая и почёсывая спину, которую вчера помял скрежень, принялся отрубать ветки, а Василий вогнал свой щербатый топор в соседнюю сухостоину, перерубая её пополам.

Гаврила, работая с азартом, крякал от удовольствия, ощущая, как мощно и чисто рубит новый инструмент. Илья, приноровившись, тоже вошёл в ритм, но его разбирало любопытство, и он, вытерев пот со лба рукавом рубахи, искоса глянул на Василия, который молча и методично, по-медвежьи вкладывал в каждый удар всю свою немалую силу.

— Слышь, Вась, — Илья откинул ногой ветку и опёрся на топор, переводя дух. — Как тебе у нашего старосты живётся-то? Не храпит он? Марина-то, поди, пирогами закормила?

Василий выпрямился, поправил рукавицу и смущённо улыбнулся в усы.

— Хорошо живётся, Илья, — ответил дровосек, намечая, где рубить дальше. — Только неловко мне, если честно. Всё думаю: стесняем мы их с Леной и Прошкой.

— Тьфу ты! — Гаврила перестал рубить и возмущённо воткнул топор в пень. — Ты эти глупости брось, Василий! Никакого стеснения! Я сам в молодости, когда с отцом по городам печи клал, у добрых людей в сенях ночевал. И ничего! А ты не в сенях, ты в горнице живёшь, как человек. Живите, пока свой дом не построите, и не выдумывай.

— Так и я о том же, — подхватил Илья, отрубая очередной сук. — Своим домом надо обзаводиться. Тут, Вася, барин у нас хозяйственный, он без внимания не оставит.

Василий благодарно кивнул, и на его заросшем щетиной лице мелькнуло облегчение, похоже, что эти слова сняли камень с его души. Он рубанул ещё пару раз, а потом, словно вспомнив что-то, поднял глаза и спросил, чуть запинаясь:

— Мужики, а я вот чего спросить хотел… Барон-то наш чего сам на охоту ходит? Нет, я понимаю, конечно, он воин бывалый, мечом машет — любо-дорого смотреть. Но нас-то за дровами послал, а сам с отрядом к оврагу подался тварей бить. Нет, чтобы чай спокойно в деревне пить и указания нам давать, а он… Может, не настоящий барон-то?

Гаврила, услышав это, переглянулся с Ильёй и громко, раскатисто рассмеялся, утирая выступившую на глазах слезу мозолистой ладонью.

— Эх, Василий, тёмный ты человек! — староста со вкусом вонзил лезвие в сучок и, не оборачиваясь, продолжил: — Самый что ни на есть настоящий барон, ты только глаза разуй! При нём всё хорошеет, ей-богу! Грядки вон у Насти в два ряда прут, я такого сроду не видывал, даже когда молодой был, и земля ещё не так заражена была. А у Марфы тыква, видал? Даже лопухи уже величиной с колесо!