Мой кусок мяса насажен на прут и подвешен над извивающимся пламенем; розовый сок капает на шипящие угли.
— Удивлена, что она позволила тебе забрать его, пока я спала.
Он переворачивает прут и бросает взгляд на Лири, свернувшуюся светящимся узлом под деревом неподалеку. Она рокочет во сне — там же, где была с тех пор, как вернулась из разведки перед самым нашим сном.
— Даже хвостом не дернула. — Он переводит взгляд на меня — теплый.
Захватывающий дух.
На моем лице расцветает улыбка.
Он долго наблюдает за мной, прежде чем поднять руку и указать в сторону.
— Твоя одежда позади. Постирана и высушена.
Я сажусь и вижу аккуратно сложенную стопку вещей, а сверху — тоже сложенное — мое белье.
Вскидываю бровь.
— Ты сложил мое белье?
— С честью.
Поднимаю руку, закрывая лицо, чтобы скрыть улыбку, и провожу пальцами по губам. Прикусываю нижнюю губу, качая головой.
Любуюсь им.
Все эти округлые мышцы, бугрящиеся даже в покое. Его руки… мозолистые и сильные. И дорожка волос, спускающаяся от пупка под пояс свободных брюк из саржи, намекающих на внушительный груз, покоящийся между его разведенными ногами…
Сердце пропускает удар.
Голодная дрожь пробегает по телу, когда я перевожу взгляд на его сочные губы, чуть тронутые усмешкой.
— Что-то на уме, Лунный свет?
Самые непотребные вещи. Честное слово.
— Просто интересно, как за все эти фазы никто другой не свалился на твой лежак и не остался там навсегда.
Улыбка меркнет.
Секунда тишины, затем:
— Дверные цепочки немного отпугивают.
Может, кого-то и отпугивают.
— Ты понял, о чем я. Ты хороший самец, хороший король. И могу сказать прямо: с такими навыками — я поднимаю сложенное белье и машу им в его сторону — вкупе со всем остальным, уверена, ты мог иметь кого угодно.
Его взгляд темнеет.
— Мысль даже не приходила в голову.
Я хмурюсь.
— Ты… никого не подпускал к себе все это время?
Он пожимает плечами.
— Настоящая любовь не проходит, Рейв. Она цепляется, как гиря, даже когда идешь ко дну.
Слова бьют наотмашь. Словно дернули за струну в груди, издавшую такой жуткий звук, что все внутри содрогнулось.
Отвожу взгляд. Не хочу представлять мир, где его больше нет, хотя и знаю, каково это — терять любимых…
Это чувство распада, когда куски твоей души отрываются кровавыми нитями, привязанными к утрате. А потом образуются жесткие корки на месте отпавшего. И пусть они кажутся предательством памяти, это все же лучше, чем сырая боль свежей раны.
Но Каан говорит так, будто корки так и не наросли. Будто он все еще ухаживает за кровоточащей раной со времен смерти Эллюин. И это…
Не могу думать об этом.
— Правда в том, — бормочет он, — что мой лежак казался бы еще более пустым, если бы я делил его с кем-то, кроме тебя.
Создатели…
— Окей, что ж. — Откашливаюсь и надеваю белье. — Боюсь, все это лишь подтверждает мои слова.
Жалкая попытка перевести разговор в безопасное русло, но он клюет на наживку, как голодный зверь, и тепло возвращается в его глаза.
Улыбаясь, он подается вперед и переворачивает мясо.
Я разворачиваю тунику, надеваю ее и отбрасываю волосы в сторону. Вытягиваю из-под ткани мальмер Каана, позволяя ему повиснуть между грудей, подхожу к костру и сажусь на валун напротив.
Отведя взгляд от огня, подпираю подбородок ладонью и смотрю сквозь деревья на спящего дракона.
— Знаешь, — начинаю я, и его страстный взгляд переходит с мальмера на мои глаза, — я припоминаю обещание, что ты не будешь вмешиваться.
Он вскидывает бровь.
— Ты сама пришла ко мне, Лунный свет.
Уверенность в его голосе действует странно. От нее разливается жар.
Я издаю короткий смешок, когда он тянется, берет бурдюк и бросает его через огонь. Ловлю на лету.
— Ну… что там за ухлоо, о котором ты говорил перед моим уходом?
Его лицо озаряет кривоватая улыбка, от которой я таю.
— Тонкая коса. Предложенная добровольно.
Смотрю на него с вопросом.
— Ты чтишь меня, нося мой мальмер, — поясняет он, кивая на него. — Украсить мои волосы косой — это путь Джокулл, способ вернуть эту честь. Тугость косы говорит о многом в отношении твоих намерений.
— Ты хочешь носить мои волосы?
Улыбка становится шире.
— Я бы предпочел носить тебя каждый дей до конца своего существования, но твоего ухлоо будет достаточно.
Мне требуется время, чтобы осознать смысл, но когда доходит, щеки вспыхивают. Тот же жар разливается в груди, заставляя соски затвердеть до боли.
Он смотрит на мою нижнюю губу, которую я втянула между зубов и слегка прикусила. Представляю, как медленно встаю, обхожу костер и сажусь на него сверху. Сдвинув белье в сторону, рву эти саржевые штаны, хватаю его за тяжелую плоть и двигаюсь в медленном темпе, пока он не будет готов войти в мой влажный, ноющий центр…
— Только когда сама почувствуешь, что готова предложить это, — рокочет он с понимающей ухмылкой, а затем наклоняется, чтобы проткнуть мясо, выпуская ароматный сок. — Хотя важно знать: пока я ее не ношу, я считаюсь «незаявленным».
— Серьезно? — Я вскидываю бровь, открываю бурдюк и делаю глубокий глоток. — Что ж, — говорю, закупоривая его, — любой, кто захочет проверить эту теорию, окажется на острие моего клинка. Вероятно, истекая кровью до смерти.
Его смех раскатывается по маленькому лагерю — он явно думает, что я шучу.
А я нет.
Мы погружаемся в комфортное молчание, пока он переворачивает мясо и подбрасывает сухую ветку, которую Игнос тут же пожирает.
Отвожу взгляд, наблюдая за Лири. Поднимаю руку, проводя по груди, словно желая пробиться сквозь ребра и физически ощутить ее присутствие внутри.
— Ты уверен, что связь улеглась? Она должна ощущаться…
— Она даже крепче, чем до сна. — Опускаю руку и качаю бурдюк, слушая плеск жидкости. — Как твердая луна в груди. Теперь ее уже не перековать.
Слышу тихий вздох облегчения.
— Рада, что ты пришел. — Смотрю на бурдюк. — Тяга уйти с Лири была сильной.
Как бы я ни ненавидела это признавать, если это была проверка характера — я провалила ее. Сделала шаг вперед и десять назад.
Если бы Каан не пришел, сейчас я была бы больше драконом, чем фейри. И как бы чудесно это ни звучало, он был прав: это было бы сродни поражению в драке или отказу выйти на ринг. Маленькая, знающая часть меня возненавидела бы себя за это, и ненависть начала бы гноиться. Стала бы ядом.
— Я прекрасно помню это чувство, — бормочет Каан.
Взглядываю на него.
— Что удерживало тебя?
Между его бровей залегает складка, пока он изучает шипящее мясо.
— Мысль о том, что я никогда больше не услышу пение Мах. Или не увижу ее улыбку.
Он говорит это так нежно, но слова бьют, словно камни.
Он встречается со мной взглядом сквозь завитки дыма.
— Почему ты боишься огня, Рейв?
Вопрос застает врасплох, словно клинок под ребра — перехватывает дыхание.
Видимо, научился бить, пока моя чертова защита спущена.
Отвожу взгляд. Откидываюсь назад. Выпрямляюсь.
— Боюсь? — Смеюсь, открываю пробку. Делаю глоток воды. Глотаю.
Хочется чего-то покрепче.
— Звучит так жалко, — бормочу, ладонью вбивая пробку обратно.
Если он видит меня такой, то и другие видят. А это проблема.
Слабости используют.
— Хотел бы, чтобы ты опровергла это утверждение. Посмотри мне в глаза и скажи обратное.
Слова звучат твердо и спокойно, но под ними бурлит насилие. Прямо как под теми чертовыми углями, на которых жарится мясо, шипя и брызгая.
Щелкаю языком и принимаюсь запихивать страх поглубже, отбрасывая все эмоции, кроме той ярости, что вечно скребется под кожей, ожидая выхода. Процесс, который я проходила столько раз, что не сосчитать.
Взглядываю вверх. Вижу, как на лице Каана отражается хмурость — он, несомненно, видит жесткость на моем.
— Я могла бы прямо сейчас шагнуть в этот огонь. Позволить ему пировать на мне, — говорю монотонно. Я — клинок, выкованный под горой, которая погребла столько моей сути, что удивительно, как я вообще еще дышу. — Они бы расплавили меня в лужицу, и я бы даже не дрогнула. Тебе от этого легче?
