Я смотрю мимо хрустящего белого пергамента в форме жаворонка, свисающего между его сжатыми пальцами, и задерживаю дыхание при виде изъеденной кожи по бокам от его ногтей. Словно он раз за разом грыз их зубами, оставляя кровавыми и воспаленными.

Он жаждет крови…

Мой взгляд падает на жаворонка, отчаянно машущего своими маленькими крылышками. Словно он пытается добраться до меня. Заметив мелкие черные пятнышки высушенного цветка маали, разбросанные по пергаменту, мое сердце замирает.

Па…

— Он каким-то образом миновал Движущиеся Туманы и был перехвачен одним из моих стражников.

— Полагаю, ты его читал? — спрашиваю я сквозь набухший в горле ком. Такой слабый всплеск отчаянных эмоций. Потраченный впустую, ведь я на девяносто процентов уверена, что в этом жаворонке нет ничего, что принесло бы мне хоть каплю покоя.

Хоть каплю надежды.

Хоть каплю любви.

Король Падальщиков медленно кивает.

Ладно.

Я прочищаю горло и беру жаворонка. Разворачиваю его.

Кизари.

Я заставил Мастера крови привязать благополучие твоего последнего жаворонка к одной из твоих служанок. Ты бы это поняла, если бы прочла сообщение. Поскольку Марси сгорела в огне, я могу лишь догадываться, что ты злишься на меня и намерена тянуть время.

Советую прекратить этот фарс и немедленно вернуться ко мне, иначе Сури начнет чувствовать боль с каждым прошедшим циклом, пока тебя нет там, где ты должна быть.

Пах.

Звук вырывается из горла непроизвольно — сырой и болезненный.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы остановить дрожь, перечитывая ту роковую строку:

«Поскольку Марси сгорела в огне…»

Дыхание вырывается сбивчиво.

Надо было знать, что он способен на такой коварный и жестокий поступок. Надо было быть осторожнее. Я не была, и теперь Марси мертва.

Я сглатываю слюну, собравшуюся под покалывающим языком.

Она была такой юной, милой и невинной. Ее мать и отец будут сломлены. Дочь, ради которой они так старались… ушла.

Из-за меня.

— Тяжелая любовь, принцесса?

Я игнорирую его вопрос, изо всех сил стараясь опустошить свои эмоции — запихиваю их глубоко внутрь, словно сгребаю мусор под подстилку. Но это не мешает моим рукам дрожать, пока я складываю жаворонка обратно точно по уже намеченным линиям. Стараюсь двигаться достаточно медленно, чтобы дрожь не порвала пергамент и не согнула его в ненужных местах.

Когда жаворонок становится плоским — всего пара движений до того состояния, в котором его нужно раскрыть, чтобы вдохнуть в него жизнь, — я протягиваю его.

— Можешь обращаться с ним бережно, пожалуйста?

Тишина длится долго, прежде чем Король Падальщиков берет его и прячет в карман.

Он не двигается и не подает признаков того, что собирается уходить, пока медленно не протягивает ко мне руку.

Сердце падает в пятки, взгляд падает на его открытую ладонь, кровь так быстро отливает от головы, что меня охватывает головокружение, грозящее погрузить в небытие.

Предположим, он не знает!

Я вкладываю свою руку в его.

Он сбрасывает ее. Снова щелкает ладонью вверх. Открыто.

Ждет.

Моя душа поникает вместе с плечами.

Вздохнув, я лезу под ягодицы, хватаю отмычки и отдаю их.

Он долго и пристально осматривает их, затем прячет.

— У тебя больше боевого духа, чем я считал возможным, — бормочет он, растягивая слова. Наклоняет голову набок. — Кажется, мы больше похожи, чем я думал.

Да иди ты к черту.

— Хотя я уважаю это, — продолжает он, — мой мискунн предвидел твой побег даже без отмычек. Прости, принцесса, но надежда — мощное оружие в неумелых руках. А я не могу позволить себе ошибки.

Я хмурюсь, гадая, о чем он говорит.

Снова он протягивает руку.

Каждая клетка моего тела замирает, а затем начинает дрожать так яростно, что я удивлена, как не слышу, как мои кости стучат друг о друга.

— Нет… — Я сжимаюсь. Инстинктивно сворачиваюсь вокруг извивающейся Ней, словно она чувствует мой нарастающий ужас. — Пожалуйста, не забирай ее. Пожалуйста. Она никому не причиняет вреда. Ее возвратный сгиб уже истрачен. Умоляю…

— Или я уничтожу того, что у меня в кармане.

Осколки льда пронзают мои вены, дыхание становится тяжелым и быстрым, несмотря на ощущение, что чья-то рука обхватила мое горло и сжимает его.

Душит.

Я почти просовываю Ней сквозь прутья и кричу ей, чтобы она улетала. Чтобы летела. Чтобы забыла обо мне и вспорхнула прочь из этого гребаного места. Но существует огромная вероятность, что жизнь еще одной моей служанки или благополучие моей прекрасной Сури привязаны к тому жаворонку, что лежит в кармане Короля Падальщиков.

Я опускаю взгляд на его руку, затем снова вверх. Упираюсь взглядом в эти глаза-кровавики.

— А если я…

— Ответ «нет».

Я всхлипываю, сжимаясь.

Ней каким-то образом выбирается из захвата, летит прямо к моей шее и зарывается в волосы.

Судорожно вдохнув, я поднимаю руки и сгребаю ее в охапку. Ее крылья бьются о мои ладони, как пойманный мотылек-совка. Мое лицо искажается, глаза жжет от слез, которые я не могу сдержать.

— Ты ведь не причинишь ей боли, правда? Пожалуйста. Она — все, что у меня осталось от моей матери…

— Сейчас, Кизари.

Его голос пугающе холоден. Непоколебим. Голос того, кто кажется более мертвым, чем живым.

Я осознаю с раздирающей грудь окончательностью, что ничего из того, что я скажу, не заставит его передумать.

Что я должна отпустить ее.

— Прежде чем я прикажу пламени фонаря сжечь ее в твоих руках.

Тихий всхлип, прежде чем я заставляю свое лицо принять спокойное выражение, хотя слова звучат дрожаще:

— Можно… Можно мне попрощаться? Быстро? Пожалуйста?

На мгновение он просто смотрит на меня, затем один раз кивает головой.

Делая все возможное, чтобы остановить дрожь подбородка, я шепчу тихое «спасибо», затем прижимаюсь губами к своим сжатым пальцам, запершим мою маленькую Ней. То, что я никогда себе не прощу.

Но я не думаю об этом сейчас, пока она бьется в своей клетке — вероятно, сбитая с толку. Пытаясь протиснуться между моими пальцами, чтобы вернуться в безопасность моей шеи.

Ее любимого места.

Вместо этого я смягчаю свое опухшее горло и пою ей, слова звучат медленно и нежно. Песня, которая была со мной так долго, что я не помню, где впервые услышала ее. Все, что я знаю, — по какой-то неведомой причине она значит для меня больше всего на свете. Колыбельная, которую я напевала только себе, не боясь, что другие услышат.

Петь ее перед тем, как этот монстр разобьет мне сердце, — больно, но пою я не для него.

Я пою для моей маленькой Ней. Прощальная песня, чтобы ее не забрали, не зная, как сильно ее любят.

Liu ath na, juu ta ne guile no…

Too la too. Too la too.

Liu ath na, juu ta ne guile no.

Eeah to ail. Eeah to ail…

Ней прекращает порхать и расслабляется в моем захвате. Доверяя мне.

Мой следующий вдох обжигает.

Медленно я подношу руки вперед, затем опускаю их, чтобы они коснулись его ладоней… пытаясь заставить себя разжать пальцы.

Отпустить ее.

Но все, что я вижу, — эти три маленькие буквы. Кровавое пятно. Ее изогнутый клюв, который я так отчаянно хочу разгладить.

Все, что я чувствую, — это физические и ментальные трещины, разрывающие меня, разрушающие в замедленной съемке.

Han dui garl, igath da se se marth.

Eeah to ail. Eeah to ail…

Король Падальщиков вздыхает, затем резко разводит мои руки.

Он встает, держа Ней между своими изъеденными пальцами; она извивается сильнее, чем когда-либо, крылья бьются в такт моему разбитому сердцу. Она рассекает ладонь своего похитителя до крови, которая капает на землю.

— Пожалуйста, будь с ней нежнее. Она не любит, когда ее держат так…

Звук рвущегося пергамента разрывает меня на части, когда он разрывает ее пополам, лишая жизни одним плавным, бесстрастным движением. Я чувствую, как этот же разрыв проходит сквозь волокна моего сердца, раскалывая обе части.